мужчина? И все же она может захотеть получить картину обратно. И картина
– Я не уверена, согласится ли она взять меня в биографы. Я не могу. Я даже не знаю, жива ли она.
Я отрицательно качала головой и не могла остановиться.
– Конечно, согласится. Конечно, жива. А если она ее не захочет, или вы ее не найдете и не решите оставить картину себе, то всегда можете отправить ее мне обратно в простом коричневом конверте. Прошу вас.
И в итоге, на самом деле не желая принимать картину, я обнаружила, что отказаться невозможно.
Комнату на ночь я сняла в отеле «Жюри», который находился позади железнодорожного вокзала. Бронируя номер, я собиралась выбраться на приятный обед и в кино, но, расставшись вечером с Селвином, обнаружила, что единственное мое желание – узнать как можно больше о Хелен Ральстон.
Зайдя в еще один книжный, я уверилась в том, что «В Трое» снята с печати, так же как и старомодная классика «Гермина в стране облаков».
– Но в интернет-магазинах можно найти множество подержанных книг, – заверил меня любезный продавец.
– Спасибо, займусь, когда доберусь до дома, – ответила я и заплатила за том «Касания Богини».
Купив несколько интересных на вид салатов в «Маркс и Спенсер» – ах, эти блага городской жизни! – я устроилась в комнате отеля с намерением прочитать в большой толстой биографии Вилли Логана все, что относилось к Хелен Ральстон.
Она прибыла издалека, эта девочка из другой земли, летящая по унылым сырым и серым улицам Глазго подобно теплому ветру, пахнущему экзотическими пряностями с ноткой опасной тайны. По ее уверениям, она была наполовину гречанкой, наполовину ирландкой; мать ее предсказывала судьбу, а отец был ясновидящим. Сама она, как минимум по уверениям одного одноклассника, была подвержена «припадкам»: тело деревенело, и девушка начинала пророчествовать явно не своим голосом, а потом выглядела обессиленной и утверждала, что ничего не помнит.
Внешне она совершенно не походила на
В сентябре 1927 года Хелен Элизабет Ральстон зачислили в Школу искусств Глазго. До того она обучалась в Сиракузском университете, который располагался в Нью-Йорке. Неизвестно, почему она решила перебраться из Нью-Йорка в Глазго. У Хелен не было никаких связей в Шотландии, и ее никто не назвал бы богатой. Хотя плата за обучение была внесена заранее, Хелен явно испытывала трудности с покупкой материалов и прочих необходимых вещей. Мэйбл Скотт Смит, ее одногруппница, которая не раз платила за обед Хелен, взяла в привычку приносить для нее к вечернему чаю лишнюю булочку: «Она делала вид, что забыла, или что не голодна, но на самом деле у нее и пенни лишнего не было. Все знали, что у нее ветер в кармане, даром что всех американцев считают богачами. Она всюду носила папку с рисунками, пыталась продавать их в газеты, но безнадежно. Она хорошо рисовала, но и многие другие тоже, а время было тяжелое. В Глазго было даже хуже, чем в других местах: здесь красивые картинки не приносили денег, не в те годы».
Крепнувшая между Мэйбл и Хелен дружба внезапно оборвалась, стоило американской студентке переехать из общей комнаты в оплаченную В. И. Логаном квартиру в Вест-Энде.
– Дело было не в сексе – мы в школе искусств весьма терпимо к такому относились! – говорила Мэйбл Смит. – Но она позволила себя
Логан на первом занятии отметил юно-старое лицо Хелен Ральстон и предложил ей позировать для него в субботу. Он выделял так нескольких студентов каждый год; в таком знаке внимания не было ничего необычного или неподобающего. Но с первого сеанса стало понятно, что с Хелен все будет иначе. Устремив на него взгляд своих больших гипнотических глаз, она начала говорить – и немедленно околдовала Логана историями.
Вероятно, по большей части это были пересказы мифов и легенд из множества разных культур; русские сказки мешались с греческими мифами, кельтские мотивы сплетались с украденными из сказок «Тысячи и одной ночи» нитями. Для Логана истории стали воплощением магии, зажгли страсть к мифам, которая позже овладеет его жизнью.
В своей автобиографии Логан пишет о некоторых «магических» моментах, пережитых в раннем детстве. Кроме этого нет никаких свидетельств о том, что он обладал сильной склонностью к мистике или спиритуализму до того, как повстречал Хелен Ральстон.
Несмотря на то, что Хелен Ральстон рассказывала ему о своем происхождении, в ней не текло ни греческой, ни ирландской крови. Ее родители, Бен и Сейди Рудински, были польскими евреями, перебравшимися в Нью-Йорк примерно в 1890 году. Когда в 1907 году родилась Хелен, их последний ребенок, дела семейства процветали. Страсть Хелен к искусству поощрялась, ее обучали – и баловали. Во время подготовки Америки ко вступлению в войну в 1917-м Рудински сменили фамилию на Ральстон – и примерно в это же время Хелен взяла второе имя – Элизабет – и начала подписывать свои картины инициалами ХЭР.
Хелен хорошо закончила школу и поступила на факультет свободных искусств в Сиракузском университете. Оценки в первый год были высокими, она вступила в кружок драмы – больше рисовала декорации и делала костюмы, чем выступала, – а также принимала участие в оформлении студенческой газеты. Казалось, что ее жизнь налажена. Но вместо того чтобы, как ожидалось, вернуться на второй год, Хелен Элизабет Ральстон подала документы в Школу
