В спутанных, обрывочных воспоминаниях из моего детства, наверное, почти столько же снов, сколько и картин из реальной жизни. Я подумала о видении, которое, пожалуй, было первым кошмаром, отложившимся в моей памяти. Кажется, мне было примерно четыре года – не думаю, чтобы я тогда уже ходила в школу, – и сон заставил меня проснуться с криком. Образ, который я сохранила, так сильно испугавшая меня вещь была уродливой куклой наподобие сделанного из мягкой красной и белой резины клоуна. Когда ее сжимали, глаза-луковички выскакивали из глазниц на стебельках, а рот широко распахивался в крике. Насколько я сейчас помню, кукла выглядела до отвращения безобразной, не слишком подходящей игрушкой для совсем маленького ребенка, но в детстве она принадлежала мне – пока я не откусила ей нос. После этого куклу у меня отняли. Когда мне приснился тот сон, я не видела клоуна уже год или даже больше; не уверена, что вспоминала об игрушке, пока внезапная тень не заставила меня проснуться от ужаса.
Мать удивилась, когда я рассказала ей о кошмаре.
– Но что в этом страшного? Ты никогда не боялась ту куклу.
Я покачала головой в знак того, что моя кукла – которую я едва помнила – меня никогда не пугала.
– Но она была очень страшной, – я имела в виду, что ужаснуло меня возвращение куклы во сне.
Мать озадаченно посмотрела на меня и мягко сказала:
– Но ведь она
Я уверена, что она пыталась меня успокоить и думала, что это разумное утверждение поможет. И была совершенно изумлена, когда я разрыдалась.
Разумеется, она не знала почему, и разумеется, я не могла объяснить. Теперь мне кажется – хотя я, конечно, могу ошибаться, – меня огорчило осознание, что мы с моей матерью – разные люди. Мы не видели одинаковых снов или кошмаров. Я была одна во Вселенной, и все остальные – тоже. Вот что сказала мне кукла – по-своему, спутано и непонятно. Когда-то она любила меня достаточно, чтобы позволить отъесть свой нос. Теперь же клоун заставил меня с криком проснуться.
Горе, подобное невоспитанной мокрой и вонючей собаке обрушилось на меня, стоило войти в дом через заднюю дверь.
Кухня пахла затхлой сыростью и старой готовкой – неаппетитным сочетанием плесени, несвежих овощей и жареного лука. Ползучее пятно черной плесени снова вернулось на потолок в углу у двери, а пачка газет, предназначенных в переработку, ждала своей участи уже несколько недель. На столе хлебные крошки соседствовали с неотвеченными письмами и тремя грязными кружками; на спинке одного из стульев лежало большое махровое полотенце, а на полу валялся одинокий носок. Когда я уезжала, грязь и беспорядок были привычны до невидимости, а теперь я смотрела на это как посторонняя, и вид меня потряс. Одна мысль о предстоящей работе вызывала усталость.
Сейчас у меня не было на это сил. Не задержавшись даже чтобы сделать чашку чая, я бросила сумку в спальне и сбежала в переделанную часть чердака, служившую мне кабинетом. Хотя и неопрятный, он все же не выглядел очень грязным, и в воздухе знакомо и приятно пахло старыми книгами. Пробравшись между лежавшими на полу кипами к столу, я включила компьютер и сразу же открыла почту.
Селвин, хвала ему, уже занялся проектом, но кроме воодушевляющих слов о его вере в мою способность написать «великолепную, исключительную по проницательности биографию» Хелен Ральстон в письме были и тревожные новости. Он нашел статью «Маски и личность в трех американских романах», опубликованную три года назад в научном журнале. Говорили, что автор, Лилит Фишлер из Тулейнского университета, работает над книгой о Хелен Ральстон.
«К этому определенно стоит отнестись скептически, – писал Селвин. – Ученые должны постоянно работать над тем или иным проектом, и очень малое число этих предполагаемых книг доходят до печати. А если книга и существует, то скорее окажется критическим исследованием, а не биографией. Почему бы тебе не спросить у нее и узнать точно?».
Испуг от такой перспективы вынес меня из кабинета вниз, и я начала уборку на кухне. И, пока я мыла и чистила, меня тяготила мысль о том, что делать. Разумеется, написать нужно. Но что мне сказать? Сколько мне стоит ей рассказать? Как привлечь на свою сторону?
Обычно я предпочитаю писать незнакомцам короткие и формальные письма, но я знала, что подобное может вернуться как бумеранг. Желая выглядеть ненавязчивой, я могу показаться холодной, а в письме – особенно в электронном – предательски легко можно оказаться непонятой.
Что если Лилит Фишлер воспримет формальный стиль как заносчивость? Я не хотела ее оттолкнуть; может быть, если расположить ее к себе, она рада будет помочь. Письмо потребовало почти столько же труда, сколько составление предложения об издании книги незнакомому редактору.
Оттирая кухню, я крайне осторожно продумывала свой подход, соединяя и полируя предложения. Когда я привела комнату в божеский вид, письмо в моей голове было готово. Съев сандвич, я пошла наверх, чтобы отправить его на адрес, который прислал Селвин. Потом поискала свою копию «В Трое». На полке, где я ее помнила, книги не оказалось, так что я обшарила все книжные шкафы, а следом, очень тщательно проверила каждую стопку книг и заглянула в каждый угол своего кабинета.
Я не припоминала, чтобы давала книгу кому-то почитать, поэтому, вероятно, она находилась в одной из коробок на чердаке. Чтобы найти там книгу, пришлось бы скорчиться в три погибели с фонариком и провести раскопки.
Вместо этого я зашла в интернет, посмотреть, что удастся найти про Хелен Ральстон.
Первая сеть принесла мало рыбы, но мне удалось найти в продаже копии ее второго и пятого романов и одно из множества переизданий «Гермины в стране облаков».
