Джуна Барнс, Пегги Гуггенхайм, Джеймс Джойс. У меня перехватило дыхание. Хелен Ральстон, победоносно улыбаясь, стояла в английском саду в компании высокой застенчивой элегантной женщины, которая выглядела чуть смущенной. Мне не было нужды переворачивать фото и проверять написанное на обороте имя: Вирджинию Вульф невозможно было с кем-то спутать.
Великолепно! Сердце возбужденно забилось. Я задалась вопросом, позволит ли Хелен использовать эти фотографии в книге, и сразу же нашла ответ. Разумеется, позволит, зачем иначе она их рассортировала, если не собиралась мне отдавать? С таким количеством знаменитых имен в пояснительной записке издателям выпуск биографии в печать казался решенным вопросом.
Тот, что лежал теперь сверху, оказался странного размера – более узким, чем принято обычно, и был туго обтянут какой-то черной тканью. Когда я протянула руку, чтобы коснуться обложки, ко мне откуда-то пришло осознание, что это – один из самых ранних дневников, из парижских лет.
Даже не задумавшись, если ли у меня на это право, я взяла книгу и открыла.
На первой странице не было даты, и, пока я листала дальше, у меня создалось впечатление, что это один непрерывный рассказ, поскольку текст не был разбит на куски, как в дневнике.
Рассказ шел от первого лица, там было много длинных отрезков с описаниями, но встречались и диалоги, выделенные одиночными кавычками и тире. Может, это был тот автобиографический роман, о котором говорила Хелен?
Почерк, мелкий, аккуратный и угловатый, было непросто читать, несмотря на его ровность – особенно в тусклом освещении спальни Хелен. Я пролистала через несколько страниц и передвинулась ближе к зашторенному окну, пытаясь найти разборчивый кусок. Я заметила, что несмотря на убористое, плотное письмо, Хелен, как и я, использовала только одну сторону страницы – и задумалась, расточительствовала ли она так же во время войны, в условиях нормирования бумаги. Чистые страницы не пропадали зря; для меня они служили пространством для заметок, списков интересных слов и книг, которые я хотела прочитать, случайных цитат из книг, которые читала, или идей для рассказов. Листая книгу, я теперь стала обращать внимание на «другие» страницы и поняла, что Хелен работала точно так же.
Эти страницы было проще читать, потому что на них было меньше текста. Я смогла расшифровать несколько цитат: строки из Бодлера – за словами на французском следовал ее грубый перевод, – абзац из «Золотой вазы» и два – из «Великого Гэтсби». Перечень британских и американских авторов мог бы быть моим собственным списком «обязательного к прочтению», с той разницей, что в 1929 году все эти авторы были еще живы. Я гадала, напоминала ли Хелен себе о книгах, которые надо найти, или о людях, которых она хотела повстречать.
Следующий список оказался чем-то иным. Я перечитывала его снова и снова, пытаясь найти какой-то еще смысл кроме личного для меня, замеченного с первого же взгляда.
Девять мужских имен, одно из которых повторилось дважды. Имена десяти мужчин, которых я любила.
Откуда могла это узнать Хелен Ральстон?
Ниоткуда. Это было невозможно. Не
Поверить в такое я не могла.
Перед глазами рассыпались звезды и пучки света, и я осторожно положила дневник к остальным.
Каким-то образом я смогла выбраться из душной тесной комнаты, полной звуками неглубокого дыхания старой женщины, так, чтобы ни на что не наткнуться и не упасть. Спустилась по лестнице. Ведомая ужасом, только на полпути ко входной двери я вспомнила, что сумка со всеми вещами, включая ключи от машины, осталась на кухне.
Я не могла просто улизнуть наружу, хотя мне этого отчаянно хотелось. Я прошла в большую комнату, чтобы забрать вещи, некоторое время
