тебя думать.
Тут он покраснел ещё гуще, а Таньша, ухмыльнувшись
— Держись… sistery sis.
Оборот не из учебников, но понять нетрудно. «Сестричная сестра».
— Ступай. — Таньша выпрямилась. — Мы с братцем… дальше тож не пойдём.
— Боишься, что всыплет?
— Боюсь, — призналась Волка. — Пуль ваших не боюсь, бомб не боюсь, даже ваших… глядящих не боюсь — а вот Старшую боюсь. Как вспомню, как у неё училась… задница сама чесаться начинает. Ох, и сколько ж я… берёзовой каши у неё слопала! На всю жизнь хватит!
— Вы и из берёз кашу варить умеете? — поразилась Молли. — Из коры или из листьев?
— А ещё из топора умеем, — подал голос Всеслав, чем поверг Молли в полное и окончательное смущение. Как–то он смотрел совершенно
— Не, — засмеялась Таньша. — Это значит — лупили много.
— А топор?
— Потом расскажу. Хотя, скорее всего, Старшая тебя и этому научит. Есть захочешь — ещё и не из того кашу сваришь… У Старшей чуть что не так — без еды оставляет. И вообще поститься заставит. Сытое брюхо, мол, к ученью глухо.
— Пора, — напомнил Всеслав. Вновь взглянул на Молли и вновь покраснел.
— Пора… погоди! Волка, кто такие «ваши глядящие»? Ты про них раньше ничего не говорила!
— Глядящие… — Вервольфа почесала седой затылок. — Знала б больше — сказала б, Молли, честное слово. Иногда пробираешься лесом мимо солдат Королевства, тихо–тихо, сама себя не видишь, и вдруг р-раз — и взгляд в тебя упирается! Холодный такой, но не как наша зима, наш мороз — он щеки румянит и кровь гонит, а этот… — Волка поёжилась. — Всё от него стынет. Цепенеет. Кровь в жилах застывает. И не помогает от этого взгляда ни темнота, ни заросли, только умения мои, да и то ой как постараться надо, пока его с себя не стряхнёшь… Мы их промеж собой «глядящими» прозвали. Хотя и не знаем, ни кто они, ни как выглядят… Одно только скажу — немного их. И хвала Отцу—Лесу.
— Хвала, — подхватил Всеслав, проделав правой рукой сложный жест перед грудью.
— Иди, — слегка подтолкнула Молли Волка. — А то мы тут дотемна проболтаем. И тебе нехорошо, и нам с братом не по себе — когда тебя тут оставляем.
— Иду, — вздохнула Молли. Обняла Волку, услыхала шёпотом «держись, сестричка», разъяла руки, шагнула к Всеславу…
И ощутила, как сама мучительно краснеет.
— Ох, — фыркнула Волка. — Обними её, братец. А то её щеками можно печку растопить. Obnimi, ne stoi!
И Всеслав обнял.
Молли уткнулась в воротник его тулупа, чувствуя, как права Таньша — лицо у неё пылало так, что казалось, прикоснёшься — обожжёт.
Оттолкнулась поспешно ладошками от твёрдой широкой груди — и зашагала, почти побежала вперёд, ко
Двор огораживал частокол из врытых стоймя толстенных, заострённых поверху кольев. И на каждом колу торчало… торчало на колу… ой, мама– мамочка…
Головы. Человеческие головы. С глазами, губами, носами, зубами, ушами и прочим.
И… и не просто головы.
В машинистском шлеме, в очках–консервах, с холёными острыми усами, торчащими в противоположные стороны, словно две шпаги, красуется на колу голова явно офицер- механика. И не просто красуется — медленно поворачивается, глядит на Молли, словно… словно…
Рот у головы открылся. Блеснули неестественно белые зубы.
Молли взвизгнула. И сорвалась с места, не помня себя от ужаса — скорей, скорей проскочить мимо жуткого частокола!
Она зажмурилась изо всех сил.
Почему, ну почему Волка не предупредила?!
Однако картина осталась словно впечатанной ей под веки — добрых две дюжины голов, иные в шлемах машинистов, иные — в высоких касках, иные — в полевых кепи. Другие с усами, третьи в очках, четвёртые с моноклем.
И они
Молли не слышала. Визжа, она мчалась вперёд, пока с разгону не врезалась во что–то твёрдое так, что из глаз посыпались искры.
Ворота. Высокие ворота в частоколе.
— Девочка! Эй, девочка! — услыхала она целый хор, доносившийся с верхотуры.
