– Денег я не дам. И не собирался, самому мало. Но у моего друга есть квартира. Не волнуйся, она пустует. Он уехал надолго, ключи оставил мне. За проживание платить не надо. И это лучше, чем спать на вокзале.
– Дурак вы, – она шмыгнула носом, – совсем с женщинами обращаться не умеете. Отпустите, мне больно и у вас подмышки воняют.
– Не умею, – Димитрий послушно разжал руки и улыбнулся от того, что Петра пусть и неловко, но попыталась обидеть его в ответ. Молодец, показывает зубы.
Отталкиваясь ладонями от сиденья, она отодвинулась от него подальше, но ветровку не сняла, подтянула на себя обратно. Взглянула волчонком.
– А вы там тоже живете? Ну, в этой квартире?
– Нет, – он покачал головой, – меня там не будет. Я живу в другом месте.
– Хм. После всего, что вы мне наговорили, я подозреваю, что если пойду, то вы меня запрете там, изнасилуете и убьете, – с вызовом бросила Петра.
– Изнасилую и убью, – спокойно согласился он, задумчиво посмотрев куда-то поверх ее плеча. – Скорее всего, так все и случится.
Она фыркнула и невесело рассмеялась.
– И все равно продолжаете врать. Вам кто-нибудь говорил, что вы врать не умеете? Плохо у вас получается. Я люблю наблюдать за птицами. И за людьми – тоже. Знаете, люди очень похожи на птиц. Есть такие коршуны, стервятники. Есть безобидные сладкоголосые канарейки. Есть важные попугаи или павлины. А вы – чайка.
– И что это значит? – приподнял бровь Димитрий.
– Чайки любят свободу, – мечтательно ответила Петра. – Морской простор, свежий ветер в лицо, бушующее море под ногами. Вы очень цените свою независимость. Вот вроде и хотите меня пожалеть, но постоянно отталкиваете, будто боитесь. А когда я вас хотела пожалеть, тоже оттолкнули. По той же причине. Но чайки не созданы для убийств. Я не верю, что вы тоже на это способны.
Он еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Свобода? Ветер в лицо? Где она понахваталась этой романтической чуши? Его независимость строилась исключительно на маниакальном самоконтроле. Только бы голос в башке не проснулся, а то поржали бы вдвоем. Пришлось откашляться, прочистить горло и вежливо выдавить:
– Милая присказка. Я запомню.
– Запомните, – сказала Петра, и ее лицо стало непроницаемым. – Пойдемте. Я вам доверяю.
Они поднялись и пошли вдоль парапета на некотором расстоянии друг от друга. Теперь, когда лицо Димитрия не скрывал капюшон, встречные прохожие начали посматривать на него, и он испытал приступ глухого раздражения. Аристократическое сочетание оттенков кожи, волос и глаз выдавало его с потрохами, и если люди и не узнавали его лично, то в любом случае недоумевали, что делает здесь в такой час один из белых волков. Подобные ему еще только просыпались в своих мягких и теплых постелях под шарканье ног расторопной прислуги.
Это все его проклятое желание быть нормальным. Зачем оно ему? Зачем ему эта девчонка с тонкими ногами и фотоаппаратом на шее? Какая ему от нее польза? Она совсем не возбуждает его, у него не встает от мысли, как он станет играть с ней, превратит в комочек боли, сведет с ума. Ему противны ее слезы. Зато ему нравится запах ее волос и губ, приятно просто сидеть рядом и вдыхать аромат, не делая ничего больше. Но он не надышится ей, рано или поздно захочет чего-то большего. А она не сможет ему этого дать.
Петра, как назло, не унималась. То и дело бросала на Димитрия косые взгляды, сопела носом и вздыхала и, наконец, не утерпела:
– Возьмите меня за руку.
– Это еще зачем? – довольно недружелюбно отозвался он.
Она насупилась.
– Мне грустно и на душе тяжело. Разве не бывает так, что вам хочется, чтобы кто-то просто подержал вас за руку, когда вам грустно?
Димитрий одарил ее красноречивым взглядом.
– Нет.
– А мне вот хочется. Все-таки плохо вы знаете женщин. Совсем их не понимаете.
С решительным выражением лица Петра сама сунула озябшие пальцы в его ладонь – как будто кусок льда вложила, – а он от неожиданности зачем-то стиснул их. Рукав его собственной ветровки, которым девушка вытирала слезы, был неприятно мокрым и холодил ничем не прикрытое запястье Димитрия, зато Петра удовлетворилась и затихла. Возможно, он на самом деле чего-то в ней не понимал.
Так они и шли рука об руку, пока не достигли нужного дома. Селился здесь в основном рабочий люд из тех, кто не может пока позволить себе отдельное жилище, но упорно трудится с утра до ночи, чтобы на него заработать. Именно поэтому в свое время Димитрий и остановил выбор на «муравейнике». Целый квартал занимали здания в пять этажей, с несколькими подъездами и несколькими квартирами на одной площадке. Место, где соседи уходят на рассвете, а возвращаются на закате, усталые валятся спать и дрыхнут – хоть пушкой буди, вполне позволяло еще одному жильцу оставаться незаметным. Здесь никого не волновало, что за звуки раздаются за стенкой и что за незнакомцы шастают по лестнице.
Оставившись у декоративной кирпичной ограды вокруг запущенного палисадника, Димитрий поставил ногу на привычный выступ, подтянулся, пошарил
