– Отвечаю на вопрос «когда?», – послышался его голос. – Когда-нибудь. Тебя она простит когда-нибудь. Надеюсь, я подарил тебе облегчение. Заметь, я сделал это, несмотря на то, что ты испортил мне утреннюю молитву о благополучии любимой столицы.
Двери распахнулись, оттуда ударил свет, много света. Алекс застонал, прикрываясь рукой. Как в тумане он увидел фигуру в белом, замкнутую между двумя рядами охраны. Лязгнуло оружие, процессия двинулась по ступеням вниз. Димитрия было видно уже не в полный рост, а по колено, затем – по пояс, по плечи, и вот он исчез из поля зрения. Двое слуг вбежали в темпл, мимоходом бросив на Алекса сочувственные взгляды, подхватили коляску с канцлером и тоже потащили ее прочь.
Двери захлопнулись, и тут же на темпл обрушилась тишина. Только пыль с потолочных фресок все так же продолжала оседать и кружиться в пронизанном солнцем воздухе, да святая Огаста мечтала о муже с художественного полотна. Алекс покачнулся и рухнул на спину, раскинув руки.
– Вам помочь, майстер? – на фоне купола показалась голова ребенка. Мальчик не решился пока спуститься вниз и походил на зверька, выглянувшего из безопасной норки.
Алекс промычал что-то невразумительное. Он не знал, кто может помочь ему сейчас, но в одном был совершенно уверен: Димитрий понятия не имеет, что его сестра вернулась в столицу.
Тогда кто сделал это с ней?!
Врач, которого Алексу удалось отыскать для Эльзы, был, конечно, не самым лучшим вариантом. И не врач вовсе, не с надлежащим образованием и лицензией, а так, знахарь-любитель. И помогать сначала не хотел, упорно притворялся, что в силу возраста – а выглядел он уже глубоким стариком – не слышит и не видит явившегося к нему начальника полиции. Но сохранение тайны беспокоило Алекса больше.
Димитрий, хоть и якобы отрекся от сестры, но мог вновь заинтересоваться ею, если бы правда открылась. А она открылась бы обязательно, стоило привезти Эльзу в любой госпиталь. Глаза и уши наместника были теперь повсюду, в его армию бурых оборотней входили не только крепкие мужчины, но и хитрые изворотливые женщины, одна из которых могла оказаться, например, сестрой милосердия в смотровом отделении. Назвать Эльзу просто своей дальней родственницей или знакомой Алекс тоже не мог. Во-первых, одного взгляда на нее хватило бы, чтобы различить аристократку. Во-вторых, белых волков теперь осталось не так уж много, сразу пошли бы вопросы, откуда взялась еще одна и из чьей она семьи. Слухи достигли бы Димитрия и тогда…
К тому же, настоящий преследователь Эльзы так и оставался инкогнито. От кого она бежала? Кто похитил ее дочь? Их дочь, как мысленно поправлял себя Алекс, все еще привыкая к этой мысли. Он внимательно изучил все ориентировки на розыск пропавших без вести, которые шли по столице, и даже те, что удалось добыть из соседних городов, но молодую темноволосую женщину благородного происхождения пока никто не искал. Впрочем, это не означало, что враг не затаился и не ждет где-то поблизости. Поэтому любой непроверенный контакт автоматически запрещался.
Со стариком-знахарем же вышло просто. Поднимаясь по карьерной лестнице на свой пост, Алекс прочно усвоил, что нет кандалов тяжелее, чем родственные отношения, и нет умения важнее, чем вовремя потянуть за ниточки нужных связей. Он лично поднял все уголовные дела, которые смог взять из хранилища, не вызывая лишних подозрений, и долго, с пристрастием, выбирал подходящую кандидатуру среди родственников подсудимых. Затем все сработало, как по нотам. У его неприветливого собеседника мгновенно и чудесным образом восстановились и зрение, и слух, стоило лишь напомнить о внуке, мотавшем срок в катакомбах. «Досрочное освобождение на волю» стало кляпом, который накрепко бы заткнул рот старику, вздумай тот разболтать о доме, куда его пригласили. Если хотел получить свое великовозрастное дитя обратно, разумеется.
Знахарь хотел. Он начал было доказывать, что мальчик ни в чем не виноват и осужден незаконно, но, заметив, что Алекс слушает с безразличием, быстро сник и принял все условия. На заднем сиденье кара ехал в полном безмолвии, сложив руки на коленях запястьем к запястью, словно его, арестованного и в кандалах, везли в тюрьму. Алекс поглядывал на него исподлобья, морщился, молчал. Эльза была важнее. Ради нее он не то что муки совести бы выдержал – сам бы в катакомбы сидеть полез, если б это помогло.
Переступив порог дома, знахарь снял с косматой седой головы широкополую черную шляпу, расстегнул пуговицы старого, потертого на локтях пиджака и вдруг склонил голову набок, заметив часы с фигурками на крышке.
– Я знал вашего деда, молодой человек, – сказал он так, будто укорял в чем-то начальника полиции. – Славный он был. Честный. Истинный. И семья у вас славная… была.
Дед у Алекса умер рано, еще раньше, чем отец. Из детских лет остались лишь смутные воспоминания, в которых иногда всплывало загорелое, чуть обветренное лицо. Дедушка был страстным любителем природы, здорового образа жизни и частенько приносил домой из леса ведра шиповника, кизила и рябины, охапки ромашки и шалфея. Истинный. Да, кажется, так он себя и называл, но маленький Алекс не понимал тогда значения слова, а потом все как-то забылось. Что же оно означало?
Нет, о магии дед и слова не говорил, разве что пересказывал ту байку про часы. Часто пересказывал, чтобы внук накрепко запомнил. Отец, человек служивый до мозга костей, верный патриот, атеист и скептик, верования старшего родственника не одобрял, считал блажью, и Алекс унаследовал от него это убеждение. Отец всегда был как-то ближе, он сына в пять лет тайком от матери и стрелять научил, и на работу с собой частенько брал, бумагами пошуршать давал, на задержанных поглазеть, пока те смирно за решеточкой сидели. А дедушка… ну что дедушка? Все бродил где-то там, в своих полях и рощах да грибы-ягоды потом сушил и в банки закатывал.
– А ты корней-то своих и не знаешь, – знахарь перевел на Алекса взгляд и погрозил скрюченным пальцем, усыпанным мелкими пигментными
