хранила слабый аромат его волос, хотя он давно не спал здесь, возможно – ни разу с тех пор, как сменили белье. Но когда-то он ведь здесь спал! И теперь тело Северины повторяло очертания его тела, как если бы сам Димитрий лежал на кровати.
Она приоткрыла губы и поцеловала его подушку, представляя на этом месте его лицо. Затем перевернулась на спину, закинула руки за голову и выгнулась, нежась на простынях. Северине хотелось заклеймить его постель, чтобы в нее прочно впитался ее запах, и по возвращении Димитрий почувствовал бы его. Пусть ее запах преследует его повсюду. Пусть он услышит его на своем белье в комоде, на вещах в шкафу, на простынях и вообще во всей комнате. Ему пора привыкать, что она собирается прочно войти в его жизнь и уже никогда не уходить обратно. Он – часть ее, а она – часть его, и так будет всегда.
Блуждающий и затуманенный грезами взгляд Северины наткнулся на длинные продолговатые полосы на стене над кроватью, и она тут же перестала извиваться, села и напряженно уставилась на них. Их пытались закрашивать, но борозды оказались слишком глубокими и все равно виднелись даже в полумраке почти не освещенной комнаты. Своим волчьим зрением Северина прекрасно их разглядела. Она провела кончиками пальцев по впадинам в краске. Царапины. Он царапал здесь стену.
Северина поднялась, встала на колени и прикоснулась губами к холодной поверхности этих борозд. Его следы. Безумные, яростные, сильные. Как и он сам, такой же безумный, яростный, сильный. И холодный. Ничего, ей нравится в нем все: и ярость, и холод, и безумие. Не зря ведь ей так хочется стать на него похожей. Увидеть мир его глазами. Выместить на нем свою боль и ярость. А потом любить… любить до скончания времен.
Другие борозды она нашла на деревянном полу у кровати. Легла ничком, прижалась щекой к доскам и опустила руку на длинные многократно повторяющиеся полосы. Провела вдоль них раз, другой, третий.
– Ты – дикий зверь, – прошептала Северина, закрыв глаза. – Дикий зверь, который очень любит свою свободу. Я лишу тебя этой свободы. Ты никогда не будешь счастлив. Ни с кем, кроме меня. Я – твое счастье. Я – твоя судьба. Я все решила за нас обоих.
Еще долго она лежала так, вполголоса разговаривая с Димитрием, словно он находился рядом. Эта привычка – озвучивать мысли вслух – выработалась у нее давно и незаметно, как у всех одиноких людей, часто лишенных возможности общаться с кем-то, кроме себя. Затем Северина поднялась с пола, с легкой задумчивой улыбкой подошла к столу и принялась обыскивать ящики.
Большие портновские ножницы нашлись в среднем, среди мотков бечевки и лески, крохотных грубо ошкуренных деревянных реек и недоструганных до конца маленьких лодок. Видимо, увлечение больше не занимало хозяина вещей, и их сгрузили сюда, с глаз долой, перед тем как окончательно выбросить в мусорное ведро, и позабыли.
С ножницами в руках Северина приблизилась к шкафу, ее глаза горели огнем тихого торжества. В тишине комнаты раздался щелчок, робкий и неуверенный, лезвия едва рассекли плотную ткань, но месть, как известно, слишком сладкое и упоительное блюдо, чтобы ограничиться небольшим кусочком. Дело пошло живее и легче. Она так увлеклась, что даже утирала тыльной стороной кисти капельки пота на висках. Куски ткани летели вверх и в стороны, повисали дряблыми лохмотьями и оскаливались рваными дырами. Через каких-то полчаса весь гардероб Димитрия превратился в гору никому не нужных тряпок. Северина подняла с пола один из лоскутков и стиснула в кулаке. Теперь в ее любовной тетради появилось еще одно украшение.
Переодевшись в топ и юбку, она аккуратно свернула рубашку и забрала ее с собой. Закрыла дверь на ключ и вернулась в комнату Эльзы, никем не замеченная. Убрала находки в сумку, приготовилась ко сну и скользнула в кровать, свернувшись уютным калачиком. Заснула Северина так крепко, что даже не слышала, как под утро вернулась подруга.
Рубашка, кстати, тоже пригодилась. Все-таки не зря она выбрала садовника для главной роли в своем театре. У них с Димитрием был почти один размер. Ну а служанке сошло и старое платье молодой лаэрды. И сценка у них вышла замечательная.
Про брачную ночь.
Цирховия. Шестнадцать лет со дня затмения
Он напал неожиданно.
Северина как раз выходила от швеи, к которой ездила скорее от скуки, чем от реальной нужды в новых нарядах – нарядов у нее было полно, куда только их носить? – и основательно зарядилась очередной порцией пикантных и скандальных сплетен. Размышляя над услышанным, она пошла по тротуару, когда из ближайшей подворотни к ней метнулась тень, а в следующую секунду кто-то втолкнул ее в безлюдную арку между домами.
Она испуганно ойкнула, но ощутив знакомый запах волка, тут же перестала втягивать голову в плечи и спокойно взглянула своему противнику в глаза. Димитрий прижал ее к стенке, а его руки, расставленные по обе стороны от Северины, отрезали ей любой путь к бегству. Впрочем, она совсем не собиралась убегать.
– Соскучился? – улыбнулась Северина прямо в его перекошенное от гнева лицо.
В этот момент он показался ей еще красивее, чем когда-либо прежде, – с пылающими белым огнем глазами и оскаленным ртом. Мышцы бугрились на плечах Димитрия, натягивая ткань светлой рубашки, и было заметно, что он едва ли не стенку готов крошить кулаками. Но Северина больше не испытывала страха перед ним. Она вздернула подбородок и украдкой втянула в себя его горячее дыхание. Их губы находились в опасной близости друг от друга, и она облизнула свои в надежде, что этот сигнал его проймет.
– А ты, похоже, не из тех, кого достаточно один раз как следует отшлепать по заднице? – прищурился Димитрий.
