выходят замуж, рожают в тридцать пять… Нет, есть и те, кто выскакивают замуж в восемнадцать, а то и в шестнадцать, но в среднем где-то в тридцать пять… Многие откладывают рождение детей до сорока-пятидесяти лет…
Она покачала головой, в ее крупных глазах я увидел недоверие и печаль.
— Глерд, как это может быть?
— Вы прекрасны, герцогиня, — заверил я. — Вы молоды и прекрасны.
Она сказала строго:
— Глерд, уберите руки. Я понимаю ваше нетерпение, но совсем уж без ритуалов — это верх непристойности…
— Точно, — сказал я с восторгом, — здорово, правда?… По глазам вижу, вам от этой пристойности уже просто ну совсем как-то не.
— Глерд!
— Понепристойничать, — сказал я, — и снова спасать мир! Вот это жизнь, ваша светлость. Это называется, жизнь полна! Когда и непристойностей просто девать некуда, и пристойностей, и спасение мира… Когда желают, чтобы жизнь была полна, ваша светлость, то желают, как мне кажется, именно побольше непристойностей.
— Глерд, — произнесла она, — Что-то вы совсем меня… Начинаю чувствовать себя просто женщиной… Как это отвратительно! Настолько, что даже как-то омерзительно приятно.
— В этом весь шарм, — согласился я. — Мы всегда такие правильные, что аж противно! Эту правильность вбивают в нас так, что маятник начинает стремиться в другую сторону… Так что мы сейчас делаем все абсолютно верно. Чтобы оставаться на правильном пути мира и прогресса, мы должны время от времени вот так вот во всю…
Она проговорила жарким шепотом:
— Глерд, ну что вы меня так совсем неприлично щупаете?… Будто курицу-несушку… Я герцогиня!
Я ответил счастливо:
— Герцогиня, вся радость на контрастах, это же самый изыск!.. Жарко здесь, и как жаль, что нельзя раздеться. И даже нам нельзя, хотя с нашими телами стыдиться вроде бы нечего.
Она чуть улыбнулась.
— Глерд…
— Герцогиня, — ответил я с укором, — я же ни слова ни о вашей груди, ни о ваших губах, хотя уже чего только не навоображал, а я только о погоде, самой безобидной теме.
Она покачала головой.
— Тогда почему вы совсем так вплотную? Тем более что жарко… У вас горячая ладонь, глерд. Уберите ее с моей талии, а то вдруг там загорится платье.
— Простите, герцогиня, — ответил я и опустил ладонь с талии на дюйм ниже. — Это все мое незнание здешнего этикета. Когда увидел здесь такую красивую сочную женщину с такой грудью, я не мог сдержать восторг…
Она сказала строго и чуть повысив голос:
— Глерд, я вас понимаю, жарко, но удерживаться надо.
— Зачем? — спросил я наивно.
Она чуть опешила от простого вопроса.
— Зачем?… Как зачем?… Так принято… Глерд, не жмите мне талию… И там не жмите… Условности зачем-то да созданы… Глерд, у меня от ваших пламенных губ на шее останутся ожоги!..
Она все же сумела отодвинуться, я сказал сокрушенным голосом:
— Простите, герцогиня, это ваша спелая красота виной, что я схожу с ума… как-то подумалось, что вот я взрослый человек, а вот вы, тоже взрослая, мы можем без условностей, обязательных для людей попроще…
— Глерд!
— Я не имел в виду, — сказал я торопливо, — всех условностей! А так, некоторых. Мы же с вами умные люди, герцогиня. Не отрицайте, другие могут видеть только вашу красоту, а я вижу еще и ум… а ум позволяет обходиться без излишних условностей.
— Глерд, — ответила сердито, — уберите руки… У вас не руки, а лапы!.. Вы меня совсем к спинке дивана прижали, я уже дышать не могу… Глерд, это моя юбка!
— До чего же хорош материал, — пробормотал я, — он хранит ваш дивный запах… Герцогиня, вы просто созданы для восторга вами…
Она Что-то пробормотала протестующее, но жар, как вижу, охватывает и ее, уже плохо соображает, а я не стал заморачиваться со сложными завязками на платье, в этом мире еще не придуманы ни бюстгальтеры, ни трусы, так что упрощенный мир тоже имеет преимущества.
Через несколько минут она отпихнулась и торопливо опустила платье. Ее чуть участившееся за это время дыхание пришло в норму быстрее, чем мое,