В ярком рассветном сиянии голые холмы казались нарядными и умытыми. Завидев длинную, с облупившейся побелкой стену и пальмовую листву над ней, конники дали шенкелей – свежие лошадки шли споро, радуясь наступающему дню.
У самых ворот расстилал молитвенный коврик какой-то попрошайка – в последнее время их развелось видимо-невидимо, как мух на базаре. Народишко нищал, пытаясь выплатить новую, «корабельную» подать, многие распродавали имущество, отсылали семью к родственникам и шли побираться в города и на большой торговый тракт.
Засыпав человека пылью, каид придержал бьющего копытом коня. Тот недовольно крутился, взбивая рыхлую землю, и грыз мундштук, пуская по уздечке слюни. Нищий, еще довольно молодой кстати, все еще стоял на коленях. Опасливо подняв голову, он поглядел на качающееся над ним шипастое стремя.
– Эй, ты! Давно здесь сидишь? – осведомился каид, разворачивая коня к сжавшемуся на коврике оборванцу.
Коврик был вытерт до ниток и изрядно поблек под солнцем.
– Со вчерашнего вечера, о господин, – да будет милостив к тебе Всевышний! – смиренно покивал бритой головой нищий.
– Тогда ты должен был видеть всех, кто проезжал мимо, о правоверный! – важно сказал каид, поднимая вверх палец.
– Да, господин, – да умножит твои года Всевышний и да пошлет тебе свои милости и умножит твое имущество!
– Ты видел отряд сумеречников верхами, числом с десяток или около того? А может, ты видел вооруженных верховых такой численности?
– А как же, видел, господин!
– Когда? – Каид аж привстал на стременах.
– Да сейчас вот и вижу! – удивленно сообщил голодранец.
– Тьфу на тебя, шайтан! – заорал каид и замахнулся плетью.
Нищий скакнул со своего коврика в сторону, уворачиваясь от удара.
Плюнув под стремя, каид раздумал бить туповатого, но правоверного ашшарита.
Побирушка на всякий случай отполз подальше от молитвенного коврика, продолжая испуганно коситься на плеть.
– Поклянись именем Всевышнего, что говоришь правду, – устало отмахнулся рукой каид.
– Клянусь именем Всевышнего, что не видел никаких сумеречников, с тех пор как сижу на этом месте, – с готовностью выпалил побирушка – и ткнул грязным пальцем в пыль перед собой.
– Возвращаемся в Харат, – устало сказал каид, натягивая поводья.
Найти сумеречников они захотели, еще чего. Да они небось в птиц или во что похуже оборотились и давно смылись, шайтановы отродья. Да и не сказать чтобы каиду особо хотелось встретиться с отрядом, оставившим от гвардейского десятка и дюжины вооруженных гулямов обгоревшие кости в оплавившемся железе.
Наблюдая поднятое копытами облако пыли, айяр улыбался.
Заслышав за спиной скрип дверей, он обернулся:
– Ну, что скажешь, самийа?
Золотистое существо мягко ступило за порог:
– Ты меня удивил, человечек.
Высокие скулы поехали еще выше – в широкой улыбке, приподнимающей и острые уши, и уголки по-кошачьему удлиненных глаз.
– Держи.
В длинных смуглых пальцах перекатывался, как у заправского фокусника, ашрафи. Блеснул и соскочил к айяру в ладонь.
Пряча золотой в кошель у пояса, человек зевнул, потягиваясь:
– А я знал, что ты согласишься.
– Почему? – поднял брови сумеречник.
И уселся на свободное место на коврике.
– А я про вас много сказок слышал – и во всех сказках вы страсть какие любопытные. Через это любопытство и прогораете, – и айяр снова блаженно потянулся, чуть не заехав рукой по вовремя пригнувшейся золотоволосой голове.
– Ашшариты рассказывают про нас сказки? – косясь на возвращающуюся над его затылком руку, поинтересовался лаонец.
– Насчет всех ашшаритов не знаю, но вот мое племя, кальб, рассказывает точно, – сказал айяр.
И встал, отряхивая с колен пыль.
– Ты бедуин?
– Ага…
– Куда собираешься теперь? Свои навряд ли тебе обрадуются – после того как ты заработал золотой…
Бедуин беспечно пожал плечами:
