плотную накидку головой, и его никто не смог толком разглядеть. Но сходить посмотреть на запертое чудовище, как это было в Харате, ни у кого не находилось желания. Дело было не в тройном кольце охраны и не в ключе Садуна – серебро, как и вода, всегда найдет себе русло и протечет к нужному человеку, открывая любые двери для своего обладателя. Нерегиль метался по крохотной комнате, а в воздух взмывали и от стен отщелкивались те редкие предметы обстановки, что выдерживали его присутствие. Это походило на то, как если бы в тесную клетку посадили здоровенную хищную птицу, и растопыренные перья бились и с шумом терлись об решетку. Аль-Мамун снял с самийа Ожерелье Сумерек, и теперь нерегиль бесновался от невозможности выплеснуть ничем не стесненную страшную силу.
– Ну-ну, сестричка, ты себя недооцениваешь, – пробормотала Ситт-Зубейда. – Если бы не длинный язык Кабихи, в столице бы уже любовались твоей головой на пике. У вас очень неплохо получилось избавиться от самийа. А еще лучше у вас вышло оставить его в Харате, перебив посланную за ним стражу.
Мараджил лишь пожала плечами под обвисшими складками абайи. Зубейда задумчиво продолжила:
– Одного не понимаю, сестричка. Почему вы не послали за нерегилем сразу, как Али ибн Иса выступил с войском? Или еще раньше, когда Мухаммад объявил своего младенчика наследником? Раз клятвы нарушены, мой сын больше не халиф, Тарик был ваш по праву. Чего вы ждали? А если б Тахир оказался не столь удачлив? Потеряли бы войско…
– Трехтысячный отряд под командованием никому не известного мальчишки – не потеря, – усмехнулась Мараджил. – Задачей Тахира было предложить перемирие и напомнить о клятвах. И пасть жертвой в случае отказа их исполнить. Клятвопреступление – не росчерк на бумаге, матушка. Клятвопреступление – это кровь на песке. Али ибн Иса ее пролил. Тахир поскакал к нему под белым флагом, а тот рассмеялся и приказал взять Тахира живым за тысячу дирхам награды. Кстати, ибн аль-Хусайн очень обиделся: мол, за него назначили цену в два раза меньшую, чем за сносную певичку…
– Я знаю, – поморщилась Зубейда. – Этот ибн Иса всегда казался мне дураком.
– Но видишь, Тахиру на роду написано умереть в более зрелом возрасте, – продолжала улыбаться Мараджил. – Что же до твоего сына, матушка, то…
– Я знаю, – мрачно наклонила голову мать аль-Амина. – Это у вас тоже хорошо вышло: сговаривались вы, а клятвопреступником вышел он.
– А что бы ты сделала на моем месте? – вдруг вскинула подбородок парсиянка. – А, матушка? Смотри, Зубейда, разве я искала чего-либо для себя? Нет! Искала ли я для сына? Да, ведь я же мать! Но даже участь Абдаллаха не так страшила меня, как то, что на нас надвинулось! Посмотри, посмотри на то, что встает на западе! Судьба, а не я распорядилась, что твой Мухаммад оказался не на своем месте в неподходящее время…
– Не трать слов попусту, Мараджил, – отозвалась Зубейда.
Парсиянка отвернулась. В свете лампы видно было, как трепещут крылья носа. И наворачиваются на глаза слезы. Волнуется, волнуется, сестричка…
– Скажи мне лучше, – нахмурилась мать халифа, – как у вас вышло убедить Мухаммада изменить порядок престолонаследования.
Мараджил быстро вскинула брови в негодовании:
– У
Слишком быстро ты состроила гримасу праведного гнева, сестричка, слишком быстро.
– Не ври мне, – строго сказала Ситт-Зубейда. – Головой ты не вышла мне врать, девушка.
Мараджил сердито надулась. Мать аль-Амина уперлась:
– Я говорила с Мухаммадом накануне, и он наотрез отказывался менять что-либо в завещании отца. Что случилось потом? Кто его сбил с пути истинного? Ну?..
Парсиянка насмешливо скривилась:
– Неужели ты веришь досужим россказням? Я слышала, что Мухаммада, оказывается, во время охоты укусил аждахак!
Зубейда насупилась:
– Не потчуй меня базарными сказками, девушка. Хотя, по правде говоря, я и в аждахака готова поверить. Той ночью Мухаммада словно… подменили.
Ситт-Зубейда сглотнула и замолчала. Мараджил сжалась под покрывалами. А мать аль-Амина, наконец, нашла в себе силы выговорить:
– Подменили на кровожадного оборотня. На помосте перед воротами дворца не высыхает кровь, люди ропщут, торговцы покидают столицу…
Женщина напротив Зубейды молчала. С площади снова понесся многоголосый вой кликуш. В черноте сомкнувшейся ночи метались огни факелов, извивающиеся в грязи тени казались жуткими порождениями ночи. Так гулы плетутся к огню жилищ, принюхиваясь к человеческим горю и радостям, чтобы впитывать, впитывать выплеснутое людьми друг на друга…
Наконец, Мараджил вздохнула. И сказала:
– Мы подкупили Ису ибн Махана. Он твоего сына и… убедил.
– Ах, вот оно что… – Зубейда почувствовала, что злится. Очень сильно злится. – Так вот оно что… Продажный сын гиены, я как чувствовала!..
И рванула в руках платок, накручивая ткань на палец.
