Садун дернулся и обернулся.
Ударил порыв ветра, капюшон бурнуса сбило с головы высокого человека, который оказался, конечно, совсем не человеком, а нерегилем.
Лубб как ни в чем не бывало показал Тарику на здоровенного гнедого, которого держал в поводу гулямчонок, – полезай, мол, в седло.
Мальчишка увидел, для кого конь, и визгнул от страха.
На крик обернулись, айяры увидели бледное сумеречное лицо. На дворе стало тихо, только кони топали, и сбруя звенела.
И вдруг кто-то крикнул по-ушрусански:
– Гля, кошка лысая!
Громовой хохот заставил Мараджил вцепиться в перила.
Стоявший рядом с Луббом айяр шагнул к Тарику:
– Мордой не сверкать, кому велено!
И накинул тому на голову капюшон.
Нет. Не накинул. Попытался.
Руку протянул, а дотронуться не успел – блеснула его же сабля, отрубленная кисть шлепнулась в грязь, локоть запылил кровищей, айяр заорал. Сверкнуло снова, голова с разинутым ртом укатилась под ноги коней. Двор взорвался воплями, лошади заплясали, кто-то повис на узде.
На Тарика двинулись – с разных сторон. Сверкнуло, свистнуло – ближайший справа упал на колени с рассеченным животом, те, что слева, – вспыхнули. Пламя рвануло над плечами – головы горели, люди метались, пытались сбить пламя руками и истошно орали сквозь огонь. От полыхающих тел шарахались, обгорелые остовы замирали и один за другим обваливались в грязь, пугано визжали и ржали кони. К нерегилю шагнул Лубб.
Несколько мгновений Мараджил моргала, пытаясь понять, что произошло. Кривое лезвие затейливо порхнуло и свистнуло, и некоторое время Лубб стоял неподвижно – пытаясь, как и она, понять, что случилось.
А потом с айяра по очереди свалились меховая накидка и штаны.
Некоторое время ушрусанец созерцал валяющуюся в грязи бурку с перерубленной цепочкой-застежкой и лежащие на земле сирвал.
А потом наклонился, поддернул штаны, обернулся к остальным и захохотал.
Толпа айяров на мгновение замерла – и ответила таким же хохотом. Люди приседали, хлопали себя по ляжкам и пихались локтями, одобрительно тыча пальцами в нерегиля.
Тарик неподвижно стоял с текущей красным саблей в руке. Лица Мараджил не видела, но оно наверняка оставалось равнодушно-спокойным.
Отсмеявшись, Лубб махнул кому-то – снять с безголового покойника перевязь. Ее с поклоном отдали нерегилю, тот неспешно отряхнул саблю, вдвинул ее в ножны, перекинул ремень через грудь и застегнул пряжку.
Когда подводили гнедого, Тарик легонько махнул рукой. Ближайший айяр перестал улыбаться, дернул кадыком и припал на четвереньки под стременем.
Нерегиль оперся ногой на его спину и закинул себя в седло.
Сабеец, жавшийся все это время к стене, полез на своего мула.
А Лубб почтительно дотронулся до стремени нерегиля, поклонился, прижав руку к сердцу, и сказал:
– Сейид, а вы бы капюшончик накинули. Людишки глазеть будут, не надо оно вам, сейид.
Тарик повернул к нему бледное, хмурое лицо. Мараджил сглотнула слюну, костяшки пальцев, вцепившиеся в перила, побелели. Но нерегиль лишь пожал плечами. И медленно надвинул ткань на голову.
– Покорнейше благодарю, сейид, – снова поклонился Лубб.
Мараджил длинно выдохнула и разжала пальцы. От колец потом следы останутся, не иначе.
Лубб посмотрел вверх – туда, где она стояла. Парсиянка кивнула: мол, трогай.
Двор опустел. Растоптанная грязь с отпечатками копыт блестела в огнях факелов, в жиже валялись и дымили конские яблоки. Дотлевала одежда на скрючившихся в муке трупах, раскинув руки и ноги, лежали безголовый и безрукий мертвец и несчастный с выпущенными кишками.
Мараджил улыбнулась и вздохнула полной грудью.
И подумала:
А теперь – пора действовать. Ее ждало дело, в исходе которого не мог быть уверен и сам Заратуштра. Но природа этого дела была такова, что от удачи или же поражения в нем зависел исход всего многотрудного предприятия, завершиться которому надлежало в зале Мехвар у трона халифов.
Под сплошь вызолоченным порталом входа в Разави-масджид ярко горели факелы, пылал огонь в огромных железных чашах. В этом свете огромная, в шесть человеческих ростов остроконечная арка походила на сияющую изнутри гигантскую раковину. Раковина тепло светилась в вечернем
