кошки будут мурлыкать, а медведи носить тебе и всем нашим детям сладкие ступы…
…Тупу-тупу-тупу.
Немощный отец
Был когда-то — так давно, что Луна только-только появилась на нашем Небе, — у людей на земле такой поганый обычай: не кормить старых родителей.
Дикие были люди. Дикие-предикие. Даже теперь стыдно вспоминать о них, такие дикие. Как увидят, что мать или отец более охотно на солнышке греются, чем косят или жнут, так сразу отвозят их на телеге или на санях в глухой лес, оставляют немного еды и возвращаются домой. А когда старики хлеб съедят, то или умрут с голоду, или замерзнут, или дикое зверье их разорвет.
Такой был Закон. И кто Закон соблюдал — того хвалили. А кто не придерживался, того могли изгнать в дикую пущу.
Ты погоди их до конца винить. Очень тяжело, в голоде и холоде, жили те дикие люди. Случались частые неурожаи, потому запасов никаких не было и быть не могло. А в урожайные годы — появлялись враги. И уж или отдай все им, или ляг в сечи. Потому каждые руки были на учете: могут ли они еще держать косу или меч? А если уже не могут, если только кусок ко рту несут — зачем они?
Отвозил человек в лес старого родителя и знал: его дети сделают то же с ним. Как ты поступаешь, так тебя и благодарят. Потому что жили эти люди по единому закону — закону корысти.
Так вот, жил среди тех людей в одной лесной деревне молодой человек по имени Петро.
— Гляди, — однажды сказал Петру сосед Игнат, — твой отец уже вот-вот начнет короткой косой в миске косить. Готовься.
— К чему? — словно бы не понял Петро.
— Волков кормить.
А Игнат был такой один на всю деревню. Жил он богаче других, поэтому больше других поддерживал Закон. И был тот Игнат самым большим гадом. И влияние имел в общине.
Поглядел Петро на отца — действительно, у того руки-ноги совсем ослабели, за сохой не пройдут, лука не натянут. Совсем немощный человек.
И стало тут Петру как-то не по себе. Ну как будто случайно муху проглотил. Не знает, что с ним такое. Просто плохо. А отец глядит на него и ничего не говорит.
Петро забыл о том разговоре с соседом, да пришла осень, и позвали его под деревенский общинный дуб. Пришел он, а там уже община шумит, бурлит. И больше всех мутит воду Игнат. Кричит, руками размахивает.
— Чего медлишь, Петро?! — орет во все горло. — Гони в лес старую развалину.
— Ты что визжишь, как свинья? — рассвирепел Петро. — Что так жаждешь чужой крови?
— Зачервивел твой старый гриб. А когда зачервивел, надо его рвать с корнем. А то от него и на здоровых зараза перейдет.
Община печалится, но кто громче кричит, того и слушают.
— Ты это, Петро… того… — сказал наконец второй сосед, Максим. — Ты, значится… это…
Ничего не поделаешь. Пошел Петро домой. Отец поглядел на него внимательно и снял с колышка торбу.
— Клади ломоть хлеба. Да поменьше, поменьше…
— Так зачем тогда вообще?
— Подумаю еще какую-то ночь. Но на пустой живот думать грустно… Сала не клади. В доме понадобится. Малышу… Так, Петро, таков Закон. Иди запрягай коня.
Вышел отец из хаты. Тяжеловато ему взбираться на телегу.
— Ты зачем так много соломы положил? Да мягкой, овсяной?
— Но я же ее обратно привезу.
Едут деревней в лес. Редкие встречные глаза прячут. А некоторые и подбадривают старика:
— Ничего, скоро и мы за тобой.
И лишь Игнат у ворот на весь свет дерет горло:
— Правильно, Петро! Нечего в рот волочить, если борону волочить не можешь.
Петро проехал молча.
Принял их вместе с телегой мокрый и черный ноябрьский лес. Все чаще начали попадаться среди деревьев оленьи, а может, и человечьи кости.
Приехали. Сделал Петро из елового лапника шалаш, положил в солому торбу. Натаскал сушняка, мелко его нарубил. Развел костерок. Достал из
