Все, кого он любил, умерли и оставили его в одиночестве, но что, если долг еще не выплачен полностью? Кто умрет за него следующим – Сиквах? Аманвах? Кендалл? Невыносимая мысль.
Рожер осознал, что стиснул медальон до боли в руке. Как давно он этого не делал? Месяцы. После нашествия в новолуние он уже мало чего боялся.
Но сейчас испугался. Тамос держался холодно с тех пор, как Рожер отказался от должности королевского герольда графства Лощина. Его не растрогает байка о каком-то убиенном уличном исполнителе, и он не тронет герольда своего брата.
Хуже того, Джасин мог запросто прибыть с ордером на арест Рожера или его жен. Дочь и племянница красийского вождя стали бы ценными заложницами – особенно теперь, когда красийцы напали на Лактон.
Обвинение против Джасина, выдвинутое сейчас, лишь навлекло бы на Рожера гнев герольда, а он отлично знал, как обращался с гневом Джасин Соловей. Тот впитывал его, лелеял, пестовал.
А после, стоило подумать, что все поросло быльем, на темной улице в ход пускались ножи.
Рожер поперхнулся и зашелся в кашле.
– Тебе плохо, муж мой? – спросила Сиквах. – Я сообщу дама’тинг…
– Все нормально! – Рожер отодвинулся, расправил воротник. Медальон притягивал его, но он сдержался и потянулся за скрипкой и плащом. – Только вина бы глотнуть.
– Лучше воды. – Сиквах пошла за чашкой.
Дживах больше не пытались ограничить его в спиртном, но и не одобряли этой привычки.
– Вина, – повторил Рожер.
Сиквах поклонилась и взяла нужный мех. Рожер отверг чашку, забрал мех целиком и направился к двери.
– Муж мой, когда ты вернешься? – спросила вдогонку Сиквах.
– Поздно, – ответил он и закрыл за собой дверь.
Снаружи в темном закутке стоял Колив. Дозорный кивнул Рожеру, но ничего не сказал.
– Поставь вокруг таверны побольше шарумов, – велел Рожер. – У нас появились дневные враги.
– Днем у всех есть враги, – отозвался Колив. – Мы становимся братьями только ночью.
– Проклятье, просто поставь людей! – рыкнул Рожер.
Колив слегка поклонился:
– Уже сделано, сын Джессума. Святая дочь распорядилась об этом вчера.
– Ну разумеется, – вздохнул Рожер.
Колив склонил голову набок:
– Этот человек, Соловей. Он в кровном долгу перед тобой?
Рожер сохранил бесстрастную маску:
– Да. Но я не хочу, чтобы ты и мои дживах вмешивались.
Колив поклонился снова, на сей раз глубже и на два удара сердца дольше.
– Прошу простить, что недооценивал тебя, сын Джессума. Вы, землепашцы, кое-что смыслите в обычаях шарумов. Нет чести у того, кто посылает убийц взыскать его кровные долги.
Рожер моргнул. Такие речи, да в устах матерого убийцы?
– Тогда и не суйся. Даже если прикажет Аманвах.
Колив отвесил последний поклон, неглубокий и короткий.
– В заказном убийстве нет чести, господин, но без него порой не обойтись. Если святая дочь прикажет вмешаться – я вмешаюсь.
Рожер сглотнул. Он даже задрожал от возбуждения, представив, как Колив пронзает копьем сердца Джасина и его подмастерьев, но этим дело не кончится. У Джасина есть родня. Влиятельное семейство, прочно связанное с Троном плюща. За кровь оно отплатило бы кровью.
Рожер кубарем скатился с лестницы, едва не навернувшись внизу, и вышел через заднюю дверь к конюшням Шамавах. За животными ухаживали красийские дети в коричневом, и все они бросились к нему – каждый хотел услужить первым.
Самой расторопной оказалась Шаливах, внучка наставника Каваля. Тот тоже умер за Рожера. Как и телохранитель Аманвах Энкидо. Еще два имени на медальон. Теперь семь жизней, уплаченных за одну.
– Желает ли господин надеть свой пятнистый плащ? – спросила девочка скороговоркой и с сильным акцентом.
Рожер мгновенно нацепил яркую маску жонглера. Девочка не заметила, как он украдкой вынул из цветастого нового мешка с чудесами крошечный цветок. Для нее тот появился из воздуха, и девочка ахнула, когда он протянул ей подарок.
– Пестрый, Шаливах, а не пятнистый. «Пестрый» означает «разноцветный». «Пятнистый» – «в пятнах». Понимаешь?
