– Подожди, да, – отмахивалась, вглядываясь в расходящихся зрителей, пухлая девица с косичкой, в которой я узнала Александру.
– Время только зря потратили! У меня до сих пор только двуш. А у вас обеих уже пятыш! – ворчала самая высокая, в полосатых гольфах, похожая на Эльвиру, подплясывая на месте.
Там, где только что «умирала» моя любимая Аида, эти чучундры нашли место для ссоры!
– Держи всех троих и не отпускай. – Я пропустила Сергея вперед и легонько шлепнула его по плечу.
В моем голосе неожиданно проснулись командные нотки. Раньше бы у меня в жизни язык не повернулся обращаться к незнакомому здоровяку на «ты». Моя собственная открытка действовала и на меня тоже – теперь нас с Сергеем связывал поток.
Троица на мгновение оторопела, но уставилась не на Сергея, а на меня. На лицах отразилось изумление, словно я материализовалась из воздуха. Коротышка и девица с косичкой одновременно достали из широких карманов халатов уже знакомые мне открытки с птицами и приставили их друг к другу. Розовые ручки, покрытые куцыми перьями, тянулись из-под крыльев пингвина и душили тонкую шею цапли. Grazie al cielo, высокую Сергей успел схватить за руки. Если бы она успела достать третью открытку – с орлом – дело бы закончилось тем, что я бы тоже напялила серый халат, а потом однажды глянула бы на себя в зеркало – и тут же умерла бы от разрыва сердца.
Но и первых двух открыток хватило, чтобы я застыла как вкопанная посреди мостика, не в силах двигаться дальше. Перед глазами поплыли пятна, и я начала проваливаться в полусон. Мелькнула нелепая мысль, из тех, что возникают на грани между сном и явью: «Кажется, стоя спят только слоны». А потом вернулась картина, которую я предпочла бы никогда не видеть: клетка, Павлик, треск пламени и мои руки, комкающие бумагу. Это не было так реально, как в прошлый раз, ожило лишь воспоминание, представшее, однако, перед мысленным взором необыкновенно ярко – словно все это на самом деле происходило когда-то. Пальцы свело мучительной судорогой. Еще минута – и поверю, что это я…
– Возьмите программку. – Услышала я картавый женский голос, и в мою руку лег листок бумаги.
С трудом удерживая листок в скрюченных пальцах, я изо всех сил попыталась сфокусироваться на нем.
– Сатана там правит бал, там правит бал, – фальшиво запел картавый голос. – Ну повторяйте же за мной.
«Люди гибнут за металл, за металл», – донесся откуда-то издалека едва различимый голос Аллегры.
– Люди гибнут за металл, – неуверенно подпела я.
«Посмотри вокруг. Посмотри, посмотри, посмотри», – эхом повторяла моя радость. Я цеплялась за все, на чем мне удавалось сосредоточить взгляд. Сначала увидела ряды красных кресел и ковровые дорожки, потом – тяжелые хрустальные люстры над головой, примитивную лепнину на перилах балконов и лож бельэтажа, обшарпанные полированные двери и пожилых вахтерш в форменных юбках и жилетках. Наконец, до меня дошло, что я стою в зале оперного театра и разглядываю его с удивлением, как в первый раз, обращая внимание на детали, словно мне поручили написать о нем репортаж. Зал казался мне чужим, провинциально-помпезным и одновременно призрачным, без спроса проникшим в реальность со старой фотографии в городском музее.
За моей спиной раздался визг, потом топот, а я так и стояла с бумажкой в руке, как памятник Ленину, не шелохнувшись. Поток разгуливал по залу, словно привидение – по любимому старому замку. В нем жили точеные фигуры балерин и внушительные силуэты примадонн, звучали жизнерадостные баритоны и суровые басы, лирические сопрано и пронзительный фальцет.
Сзади что-то происходило, а поток уводил меня на свою сторону, туда, где внешние звуки приглушаются, и все, что есть вокруг, рассыпается на миллионы крохотных точек. Кресла превратились в море, играющее красными бархатными волнами, как его собрат на открытке с каруселью – голубыми. Ветер носил по залу ноты, и они ложились на выцветшую бумагу тысячами знаков – ровными и корявыми, написанными простыми карандашами и чернилами, с брызгами клякс. Бесконечность, сотканная из бумаги, заполняла зал, и ей вторил контр-тенор – голос, в котором соединяются женское и мужское, голос, слишком прекрасный, чтобы быть земным. Никогда я не слышала столь чувственной и возвышенной музыки. Наверное, так поют ангелы в раю. Я могла бы слушать это пение вечно, я сама стала музыкой, мелодия рвалась из меня наружу, и мой собственный голос соединился с тем другим, божественным… Дио мио, и зачем я только открыла рот!
«Ты поешь гораздо лучше павлина и даже немного лучше Павлика», – утешила меня Аллегра.
М-да уж, певица во мне пропала, и пропала бесследно. Перед глазами начало проясняться, но голова еще кружилась. Я глубоко вдохнула, и моего обоняния коснулся родной запах театра – смесь духов, грима, талька и особой театральной пыли. Мир наконец-то принял реальные очертания, и я начала соображать, что происходит со мной и вокруг меня.
И тут же почувствовала болезненный толчок в спину. Мимо тенью метнулось нечто низенькое в сером балахоне и вылетело в ближайшую дверь. Но это я осознала позже, мои мысли отставали от происходящего вокруг, как озвучка в плохо смонтированном фильме. Я обернулась, поток еще действовал на меня, голова по-прежнему плыла. На моих глазах странные слова «УХТА» и «ЛАРА», мерцавшие на полупрозрачном занавесе, поплыли навстречу друг другу, игриво поменялись буквами и сложились в одно слово: «ХАЛТУРА». Я пригляделась, но так и не поняла, из чего сделаны буквы, игру которых можно было разглядеть только сквозь поток. В уголке мерцала какая-то фиговина – то ли плохо нарисованный кукиш, то ли крендель. Только вывернут он был самым противоестественным образом. Попытаться перерисовать такую штуку – верный способ по-быстрому свихнуться.
Да, размашисто – использовать занавес в качестве скрап-работы! Казалось, что воздух вокруг него плотный и осязаемый, словно марево. Я вспомнила,
