– У тебя, приятель, рука, – одернул его один из санитаров, – а у этого парня в любой момент может открыться рана. Ты хочешь, чтобы он с верхней койки залил тебя кровью?
– Конечно, не хочу, – огрызнулся Вителлий.
– Спасибо тебе, брат, – произнес раненый солдат, чувствуя себя отчасти виноватым.
Вителлий отмахнулся от него здоровой рукой и посмотрел на Пизона.
– Пришел проведать?
– Да. Хотел посмотреть, что с тобой, а заодно принес тебе вот это. – Он поднял кувшин с вином. Вителлий тотчас взбодрился.
– Вот что значит друг… Давай прямо сейчас примем по капельке.
Пизон поискал глазами чашку, но не нашел. Тогда он сделал глоток прямо из горла и поморщился.
– Лучшее сицилийское… Ну-ну. – Он передал кувшин Вителлию. Тот залпом влил в себя полкувшина.
– Как рана? – поинтересовался Пизон.
Вителлий поднял перевязанную руку.
– Хирург говорит, что острие было хорошо заточено. Легко вошло, легко вышло. Рана чистая. Он дважды промыл ее уксусом – о боги, как же он жжет! – и перевязал. Говорит, что мне сидеть здесь еще пару дней, пока он не убедится, что рана не загноилась. Затем буду еще какое-то время приходить сюда на перевязку. По-моему, могло быть и хуже.
– Верно, приятель, тебе повезло. – Пизон в очередной раз мысленно поблагодарил богов, что не принимал участия в этом самоубийственном штурме.
– А где остальные?
– В бане.
– Как это я сразу не догадался! – насупился Вителлий. – Мне же врач сказал, что никакой бани, пока рана не заживет.
– Разумно. В нее не должно ничего попасть: ни пота, ни грязи, ни массажного масла, – отозвался Пизон, вспомнив, что когда-то врач дал точно такой совет его отцу.
– Это не считая ублюдков, которые ссут прямо в бассейн, – добавил солдат с раной в ноге. – А такие всегда найдутся.
– Помню, один болван из нашего контуберния насрал прямо в парной, – добавил голос с соседней койки. – Сказал, что накануне съел протухшего мяса. Но мы все равно отходили его по заднице.
В палате грянул дружный смех.
– Смотрю, тут у вас вечеринка в разгаре, – произнес Туберон, входя в палату. Но не один – следом за ним шагнули также штабной офицер и раб.
– Трибун! – Все, кто мог стоять, мгновенно вытянулись по стойке «смирно». Раненный в ногу солдат и еще один, на другой койке, отсалютовали лежа.
– Прости, трибун, но мы не можем встать.
– Вольно, вольно. Раненым положены послабления.
Несмотря на шутливое настроение Туберона, никто не забыл о том, кто он такой. Все напряженно следили за тем, как он расхаживает по палате, время от времени бросая в их сторону колючие взгляды.
– Кто-то из вас принимал участие в истреблении узипетов?
Для трибуна неудивительно, подумал Пизон, не узнать солдат, которыми он только что командовал, и все равно это неприятно его задело.
– Я, трибун, – ответил Вителлий.
– И я, – подал голос солдат с раной в ноге.
– Я тоже там был, – признался Пизон, когда взгляд Туберона упал на него и кувшин у него в руках.
– Смотрю, ты принес товарищам угощение. Это похвально. – Туберон протянул руку, и раб передал ему небольшую амфору. – Это дорогое вино, из моих собственных запасов. Но для вас, для храбрецов, не щадящих себя по славу империи, его не жалко. Вы отлично сражались. Рим гордится вами.
– Спасибо, трибун! – раздался дружный хор голосов из всех углов палаты. Вителлий принял из рук Туберона амфору.
– Надеюсь, все вы скоро вернетесь в строй. Никакого отлынивания! – заявил Туберон и с этими словами вышел.
Напыщенный ублюдок, подумал Пизон. По глазам Вителлия он понял, что тот думает то же самое. Впрочем, ни тот, ни другой не рискнули озвучить свое мнение.
– Это тот самый, который устроил побоище во время патруля в Ализо? – спросил немолодой солдат с перевязанной головой.
Пизон и Вителлий переглянулись.
– Тот самый, – подтвердил Пизон.
– Я слышал, что, если б не он, узипеты никогда не напали бы на другой берег. Он и его офицеры безо всяких причин убили их соплеменников. По крайней мере я так слышал.
