Финн снимает с себя черный плащ и предлагает нам поступить так же:
— Если весь город в таком же настроении, безопаснее померзнуть.
Идти по улице без плаща и с непокрытой головой странно и непривычно. Я не рисковала появляться в таком виде на людях со времен раннего детства. Как бы там ни было, никто не попытался с нами заговорить, и это тоже странно. Дома я не могла просто пройти по Черч-стрит, не услышав чьих- нибудь приветствий или вопросов о самочувствии отца. А тут в одном только квартале мы встретили двух красивых дам, выходящих от портного, и их горничную, несущую следом за ними охапку новых платьев; мать, волокущую из кондитерской трех орущих, липких от конфет пацанов; мужчину, торгующего свежим мясом с лотка перед мясной лавкой, из витрины которой на нас страшно таращилась свиная голова; другого мужчину с доходящим ему до подбородка штабелем шляпных коробок — этот толкнул меня так, что я врезалась в Тэсс. Никто из них не улыбается нам и не желает хорошего дня. Никто не пеняет на то, что мы появились на улице без плащей. Все просто занимаются своими делами.
Мы идем в молчании, а вокруг скрипят колеса экипажей, цокают лошадиные копыта, кричат мальчишки-газетчики, продающие «Страж», им вторят уличные торговцы, нахваливая свои цветы, жареные каштаны и острые мясные пироги. Сейчас конец рабочего дня, и на улицах людно. Я держусь поближе к Финну, периодически легко касаясь его руки, и не выпускаю из поля зрения Тэсс. Когда мы оказываемся в ближайшем к монастырю жилом районе, дома становятся больше, шум затихает вдали, и тишина нарушается лишь несколькими промчавшимися фаэтонами да журчанием талой воды в водосточных трубах.
Финн останавливается в квартале от монастыря.
— Дай мне минутку, — прошу я Тэсс.
Она кивает.
— Спасибо, что вступился за нашу честь, Финн.
— Да толку от моего заступничества, как от козла молока, — бубнит он.
— Ты был великолепен, — встревает Тэсс, коснувшись его руки. Потом она отходит на почтительное расстояние и принимается теребить остролист у соседских ворот.
— Прости, что я не послушалась, когда ты сказал, что надо уходить. Ты ужасно на меня сердишься? — Протянув руку, я мягко касаюсь его пострадавшей щеки и морщусь от сочувствия.
Финн, стараясь не смотреть мне в глаза, качает головой.
— Мне не впервые досталось в драке, противно только, что ты это видела.
Я всегда думала о Финне, как об уверенном в себе человеке, таком умном и смелом, но ведь совсем недавно он был мальчишкой. Я помню этого мальчишку, он был совсем другим — важным всезнайкой, высоким, но тощим, как стручок фасоли, и частенько получавшим тумаки на школьном дворе.
— От этого ты вовсе не упал в моих глазах. На самом деле, если бы мы были в более укромном месте, я бы тебе показала, что именно о тебе думаю, — кокетливо говорю я, и его губы кривятся в неохотной улыбке. — Смелость не только в драках проявляется. Вот вступить ради меня в Братство и стать нашим агентом — это действительно смело.
— Еще бы научиться защищать тебя, когда это нужно, — бормочет он.
— Я сама способна защитить себя.
Я сжимаю руку Финна и сосредотачиваюсь на его ранах. Чтобы их исцелить, уходит всего несколько мгновений. На этот раз у меня даже голова не кружится. Финн ощупывает щеку, чтоб убедиться, что с ней уже все в порядке.
— Не надо было тебе этого делать, — ворчливо говорит он.
— Это довольно легко.
Уж конечно, я бы не допустила, чтоб он шел обратно в синяках и в крови. Гордость гордостью, но здравый смысл тоже нужен. Финн сует в карман окровавленный носовой платок и шаркает ногой по тротуару.
— Хотелось бы мне иметь больше возможностей, чтобы тебя обезопасить. Я хочу быть твоим мужем, Кейт. Встречаться вот так, украдкой, это…
— Я знаю.
О ноги Тэсс трется бездомная полосатая кошка, и сестренка, воркуя, наклоняется, чтобы ее погладить. Неужели все Братство трепещет от страха перед этой девочкой?
— Я тоже хочу совсем другого. Не знаю, что там задумала Инесс, но надеюсь — это сработает.
12
Напряженная обстановка в монастыре достигает апогея на следующий день во время урока истории колдовства. Вместо старенькой сестры Эвелин,
