– Как бы я хотел, чтобы нам не приходилось так прятаться по углам. Господи боже, мы ведь взрослые люди.
– Знаю. Но у АЗЧ свои правила. Последнее, что мне нужно, это навредить твоей карьере. Мы отлично справимся. Когда все закончится, поговорим о будущем.
Последние слова предназначались для того, чтобы он не сделал какую-нибудь глупость вроде признания в любви или предложения уйти вдвоём в закат. Она предполагала, что мальчик-щеночек способен такое выдать, его мировоззрение было достаточно простым. Если он выставит себя таким ослом, ей придется подыгрывать – и в конечном итоге ему будет очень больно, когда он поймет, что она им манипулировала и попросту использовала как полезный инструмент.
Двадцать лет в тюрьме сделали Анджелу в большей степени склонной к угрызениям совести, чем она помнила. Или она стала слабее. Раньше это её не беспокоило – уж точно не с Барклаем, который, впустив её в свою жизнь, сам того не зная, предоставил все нужные коды.
Та далёкая ночь благоухала, как все ночи на Сент-Либре. Анджела шла по галерее вдоль седьмого этажа особняка, вдыхая воздух, насыщенный запахом моря. Она была голой, не считая отороченной кружевами черной бархотки на шее и полотенца из спальни Бартрама, которое закинула на плечо. В такое время никто больше не бодрствовал, так что её единственной настоящей заботой были возможные красноречивые следы масла, остававшиеся на мраморном полу. Ранее тем же вечером другие подружки по очереди делали ей эротический массаж, а Бартрам подглядывал за их сафическими[58] утехами. Каждая наносила все больше масла, и теперь Анджела была с головы до ног покрыта дурацкой субстанцией. Но пришлось рискнуть – лучшей возможности не будет.
На седьмом этаже не было сенсоров безопасности. Бартрам, одержимый тайной своей личной жизни, не хотел рисковать, чтобы какой-нибудь байтоголовый паршивец взломал сеть особняка и следил за хозяином через его же собственные сенсоры. Потому охрану в особняке оборудовали по периметру таким образом, чтобы ничто не пробралось внутрь, на седьмой этаж, где жил Бартрам.
Вместе со старшими слугами Анжела и другие подружки жили на шестом этаже. Как правило, по ночам, когда они заканчивали удовлетворять Бартрама, он их отпускал и они возвращались к себе, чтобы поспать. Часто бывали ночи, когда они приходили к себе к шести и, приняв душ и переодевшись, собирались в одной из комнат, где – без надзора Марка-Энтони, который не спускал с них глаз целыми днями, – выпивали неразрешенную бутылку вина и болтали как сестры. Анджела сначала сопротивлялась, ей хватало дружбы Оливии-Джей, но через два месяца в особняке дневная рутина ей так наскучила, что она сдалась и присоединилась.
Но не сегодня. Сегодня Кара, Кой и Марианджела (замена леди Эванджелин) были отосланы на шестой этаж после того, как разогрелись и перемазались в масле с Анджелой, предоставив ей, Оливии-Джей и Бартраму заниматься сексом втроём. Через сорок минут Бартрам тихонько храпел, Оливия-Джей свернулась клубочком возле него и крепко спала – ещё бы не спать после того, как она запила такое количество токса шампанским. Оливии- Джей оставалось дней десять до конца контракта, и она всеми силами пыталась скрыть разочарование от того, что ей не предложили продление. Анджела скатилась с кровати и отправилась в смежную ванную за полотенцами, чтобы стереть масло с ног и ступней.
Большие окна по обоим концам галереи были открыты, свет не горел, и лишь тускло-серебристые кольца озаряли её путь. В какой-то момент Анджеле показалось, что она заметила движение. В такое время суток на седьмом этаже никого не должно быть. Темные боевые импланты в её руках переключились в полуактивный статус. Она попросту не могла позволить себя раскрыть – слишком рано. Но это всего лишь прозрачные шторы вспорхнули, когда в окно влетел порыв нежного морского бриза.
Кабинет Бартрама находился посередине галереи. Анджела остановилась перед высокой темной дверью, посмотрела в обе стороны. Ничего не двигалось, не звучала тревога. Она открыла дверь и скользнула внутрь. Кабинет был обставлен в том же стиле, отдаленно напоминающем древнеегипетский, который преобладал во всем особняке. Бартрам питал слабость к образу жизни старой аристократии и считал, что суровая и дорогая эстетика фараонов обладала элегантностью и важностью, которых лишены монархии поздней Европы с их избыточно роскошными дворцами. Украшений в комнате было немного, но те, что все же покоились на подставках и в нишах, приобретались на аукционах за миллионы еврофранков. Взглянув на них, Анджела тоскливо улыбнулась – у нее был иммунитет к такой красоте и древности.
В столе Бартрама, похожем на плиту из черного дерева, были три большие консольные панели, напоминавшие окна в межзвёздную ночь. Анджела сняла бархотку и провела большим пальцем по щели внутри. Бархат разошелся, открыв пару спрятанных миниатюрных перехватчиков, похожих на толстые серебряные иглы. Она расстелила полотенце на полу и, улегшись на него, скользнула под стол. Нижняя часть консолей оказалась над нею, и она начала прикладывать смарт-иглы к нужным местам на корпусе средней консоли. По контактным сетевым линзам, которые она носила, потекли данные, показывая, что следует делать и каковы успехи. На совершенствование процедуры ушли месяцы, даже больше времени, чем она потратила на запоминание футбольной хрени. Она бормотала инструкции маленьким системам, которые продирались сквозь внутренние схемы и оптические пути консолей, обходя встроенные защитные комплексы.
Диверсия заняла болезненно долгие десять минут. Анджела вывернулась из-под стола, когда центральная панель ожила, демонстрируя базовую архитектуру управления консоли: туннельную голограмму с уровнями иконок, которые тянулись вниз до самого дна вселенной. Сбоку от панели материализовался проекционный клавикуб. Анджела улыбнулась при виде его и сунула руки в дрейфующую массу красных символов. Консоль прочитала
