настоящий пергамент — светло-коричневого цвета, с текстом, начертанным острым готическим шрифтом. Виктор попытался прочитать, но не смог разобрать ни слова.
— О чем здесь говорится?
— «Pro Deo amur et pro Christian poblo et nostro commun salvament, d’ist di en avant…»
— Что, что?..
— «Во имя любви Божьей и во имя христианского народа и нашего общего спасения, отныне и вовеки, настоящим даровано Эвелине Арнтгольц право приговаривать по справедливости и вершить возмездие над всяким, кто возомнил себя выше господа бога, и кто посмел пренебречь заповедями его…»
— Вы это серьезно?..
— Здесь так написано, — она пожала плечами с самым хладнокровным видом. — Взгляните сами.
— Я не понимаю, — он отвел ее руку.
— Это старофранцузский. Говорят, что придумала текст сама Катрин де Бофор.
— Де Бофор… — задумчиво протянул Виктор. — Однако, эта фамилия слишком часто возникает в связи с кровавыми преступлениями. Вы уверены, что под ней скрывается палач, а не преступник?
Эвелина усмехнулась: — Я давно уже ни в чем не уверена.
— Где вы встречались с этой мадам?
— В Фонде. Но останавливалась я в Берси. Там у них квартира для агентов и на тот момент она пустовала. Мне разрешили там пожить. Если хотите, я могу вам дать адрес.
— Дайте.
При скудности информации и эти крохи — хлеб. Эвелина протянула ему лист бумаги и короткий тупой карандаш: — Пишите!
И продиктовала ему адрес.
— Я могу одеваться? — не без сарказма спросил Виктор.
— Одевайтесь, — милостиво разрешила она…
…Спустя пару дней Виктор, придя на работу, получил на проходной отпечатанное на принтере анонимное письмо, с подробными инструкциями. И на Введенское кладбище отправилась группа эксгумации, чтобы в одной из могил найти полуистлевшее тело Мигеля Кортеса де Сильва и Эстебес, виконта Вильяреаль.
Иногда муторное течение времени прерывается, словно оглушительным гудком паровоза, каким-то брошенным вскользь словом или оброненной фразой, от которых сердце сначала замирает, как будто остановилось навсегда, а потом начинает стучать с невероятной силой, грохоча артиллерийской канонадой. Приходит осознание — так больше невозможно, необходимо действовать, а иначе в жизни, утекающей, словно вода, меж пальцев, вообще нет никакого смысла. И таким словом, услышанным Катрин от мужа, стало «Не понимаю».
— Не понимаешь — что? — Катрин очнулась от своих мыслей. Она только что уложила Антона спать и собиралась потратить два свободных часа на сезонную сортировку одежды и обуви — было необходимо достать летние вещи и убрать так называемые «зимние». Так называемые — потому что москвичи сочли бы их, скорее, демисезонными. В Лондоне уже было по-летнему тепло, почти жарко, и Булгаков, приходя домой, кидал в стирку влажную от пота рубашку.
— Не понимаю, почему надо заниматься разбором вещей, вместо того, чтобы… отдохнуть, — он притянул ее к себе. Катрин отстранилась: — Мне некогда отдыхать. Пора достать твои футболки.
— Родная, все равно на работе у меня строгий дресс-код. When I don’t wear my scrubs[369], — добавил он.
— Почему ты говоришь по-английски? — раздраженно поинтересовалась она.
— Не знаю, — он пожал плечами. — С некоторых пор я ловлю себя на том, что многие вещи мне проще выразить по-английски. Например… I’m crazy about you…[370]
— He означает ли это, что нам пора домой? — поморщилась Катрин. — Еще не хватало, чтобы для Антошки английский стал родным.
— То есть как? — Сергей нахмурился. — А как же предложение сэра Реджинальда? Он надеется, что мы его примем. Через месяц истекает мой контракт с Королевским госпиталем, и…
— С какой стати? — перебила его Катрин, изогнув бровь. — Я ему ничего не обещала.
— Разве? Ты обещала подумать.
— Я подумала. И не хочу больше жить здесь.
Сергей в задумчивости смотрел на жену. Ему крайне хотелось понять — действительно ли она собирается сбежать в Москву, или же просто вредничает.
