она пыталась убедить и меня, и всех присутствующих на казни, что человек, которого мы поймали — Джош Нантвич. А поскольку серьга была у нее, то единственный вывод, который напрашивается — она прекрасно знала, кто он такой. Возникает резонный вопрос — как долго она знала. Я видел их на кладбище, перед захватом. Она плакала, он ее утешал. И потом на акции — сначала она его защищала, потом перевязывала, а потом — долго отказывалась оставлять его на верную смерть. Когда услышала выстрел, которым тот пытался свести счеты с жизнью — чуть сознание не потеряла. Вы бы видели ее лицо — побелела, как простыня — не просто же так!
— Не может быть! — ахнула тангера, а Саша протянул ей диктофон:
— Вот, мадам, прослушайте протокол акции. И пожалуйста, позвольте мне уговорить его.
— Знаю, как ты будешь его уговаривать, — желчно проворчала тангера, отбирая у него девайс. — Будешь вселять в него надежду на ее взаимность. Ведь так?
— Что-то она к нему чувствует. Возможно, боится даже думать об этом. Ее можно понять: любить такое чудовище — кто в таком осмелится признаться не только кому-то, но и самому себе?..
— Вот только не надо драм! — оборвала его Жики. — Катрин — взрослая женщина и вполне способна отдавать себе отчет в своих поступках.
Она осеклась. В памяти старой дивы всплыл давний эпизод — день, когда Катрин и Серж навестили ее и Анну на улице Жирардон. Как смутилась молодая женщина, когда ее стали расспрашивать о причине, по которой она накануне не пришла к ним на чай. Учитывая несомненный и откровенный интерес, проявляемый спецагентом Нантвичем к жене Сержа, замешательство, охватившее ту при настойчивых вопросах Анны и самой Жики, теперь вполне объяснимо. — Боже мой, Боже мой, — Жики качала головой: — Чего ей не хватало? Такой человек рядом — умный, красивый, отважный, а она променяла его на этого монстра. Непостижимо!..
Саша терпеливо ждал, пока sa cheffe[392] придет к какому-либо решению.
— Bon, — наконец заговорила Жики. — Попробуй поговорить с ним еще раз. В последний. И не вздумай вселять в его сердце напрасные надежды. Доведи до его понимания простую истину — мы приложим максимум усилий, чтобы не допустить его общения ни с Катрин, ни с кем-либо еще из его бывшего окружения. Он будет служить Палладе до последнего дня и скорее всего, день этот наступит скоро. Но у него есть шанс искупить свои грехи на службе благому делу. Ты меня понял?
— Мадам командор, я все понял, — поклонился Саша. — Вы не пожалеете.
— Сильно сомневаюсь, — проворчала тангера. — Опыт показывает — когда мне обещают, что я не пожалею, мне приходится не просто жалеть, а глубоко раскаиваться в том, что проявила мягкость или пошла навстречу настойчивой просьбе. Иди уж!
И, глядя, как Саша скрывается за дверью больничной палаты, продолжала бормотать: «Катрин, Катрин, что ж ты натворила…»
— То есть, ты давно знала, что Катрин… что она спятила настолько, что вообразила себя влюбленной в этого… в этого…
— Можешь причитать сколько угодно, дитя мое. Но ты должна научиться проникать в суть чувств людей. Пойми, оттого что ты скажешь — «это плохо, это неправильно», они не перестанут любить не тех, жертвовать благополучной жизнью ради не тех. Люди всегда поступают неправильно — такова их природа.
— Не настолько, Жики! И потом — и Катрин, и Серж слишком мне дороги, чтобы я сидела сложа руки и смотрела, как она уничтожает и свою жизнь, и жизнь близких. Только потому, что после насилия у нее помутился рассудок.
— Это ты так думаешь. Катрин в определенной степени права — мы не вправе решать за нее. Пусть сама проживает собственную жизнь — ты ей помочь не можешь. А желая защитить Сержа, только сделаешь хуже. Он сам должен разобраться с этой проблемой. А Рыков… Что ж, посмотрим, каким он…
— Не могу поверить, — ахнула Анна. — Ты отправила ее — к нему?!
И вот она стоит перед ободранной дверью мансарды, не решаясь ни постучать, ни позвонить. Что ждет ее там, по другую сторону? Возможно, там вообще никого нет, и ей придется уйти, в очередной раз глотая слезы разочарования. Возможно, ей откроет незнакомая женщина — простая парижанка и ей придется сбивчиво объяснять, что она здесь делает и кого ищет. Та лишь равнодушно пожмет плечами и захлопнет дверь перед ее, Катрин, носом. А может быть, и не захлопнет, а пригласит войти, и она увидит Олега, в домашних джинсах, за компьютером, прихлебывающего горячий кофе. А его женщина и ей любезно предложит чашечку, заметив, как Катрин продрогла. «Cheri, — проворкует она, — почему ты не пригласишь мадам сесть?» А он будет пристально смотреть, испытывая неловкость и смущение… Пока Катрин не постучит, не узнает. Нет… нет, не может быть. Ведь серьга не взялась ниоткуда. Маленькая жемчужина цвета шампань — призрачный привет из той, далекой жизни, в которой она, Катрин, ненавидела Олега Рыкова до такой степени, что была готова пролить его кровь. Впрочем, почему же «ненавидела»? Она и сейчас ненавидит его — при мысли о нем пустота в ее груди начинает пульсировать, словно черная дыра в далекой галактике.
Она услышала осторожные шаги — за дверью явно кто-то был. Этот кто-то ждал, не подавая признаков жизни. Катрин стало не по себе. Но, если бы она была внимательнее и потрудилась чуть поднять голову и посмотреть наверх, на дверной косяк, то, может, и заметила бы микрокамеру. Но она была
