настолько испугана, что ничего вокруг себя не видела — только облупившуюся дверь.
— Madame, est-ce que vous cherchez quelque’un?[393] — раздался наконец тихий, надтреснутый голос.
— Desolee, je me suis trompee[394], — торопливо произнесла она. — Mais je cherche un homme qui s’ap pel le…[395]
— Il n’y a personne ici, — услышала она. — Partez![396]
— Desolee, — прошептала Катрин вновь.
— Partez, — повторил голос. Она было уже повернулась, чтобы уйти, но за дверью было подозрительно тихо, словно стоявший там желал убедиться в том, что она ушла. Катрин притихла — она отчетливо слышала чье-то дыхание.
Тогда она, собравшись с духом, подняла руку и робко постучала: — Ecoutez-moi…[397]
— Bien! — дверь распахнулась всего на мгновение, которого вполне хватило, чтобы проворная рука схватила ее за локоть и втащила внутрь.
Она и ахнуть не успела, как оказалась в полутемной тесной прихожей. Ее крепко держали за плечи — так, что она не могла двинуться. — Laissez- moi[398], — пробормотала она, но прозвучавшее в ответ по-русски «Не-ет…» лишило ее способности дышать, словно солдатский ремень из толстой кожи, затянутый на шее.
— Какого черта ты здесь делаешь?..
— Пусти…
— Я задал вопрос. Отвечай, Катрин! — он шептал прямо ей в ухо, и она чувствовала его дыхание.
«Отвечай, Катрин?» Да что за наглость, в самом деле? Да как он смеет так с ней разговаривать? Катрин набрала побольше воздуха и выпалила:
— Прежде чем требовать ответа от меня, тебе придется кое-что объяснить мне.
— Нет.
— Нет?! Что значит — нет?
— То и значит. Ты сейчас же уйдешь и забудешь сюда дорогу. У тебя есть муж и сын. Вот к ним и ступай.
Катрин растерялась. Исключая несколько мгновений, когда она маялась под обшарпанной дверью, эта встреча представлялась ей совсем иначе. Он должен быть счастлив, его глаза должны пылать желанием, на худой конец, он мог бы смутиться — что угодно, только не бесстрастная, сухая отповедь, которой ее удостоили. И тогда она бы собралась с духом и сделала то, зачем пришла. Но если он желает беседовать в таком тоне — извольте, Олег, как там его по батюшке? Кажется, Львович… Ей просто понадобится больше времени.
— С какой стати ты мне приказываешь? — процедила она, надменно подняв бровь. — У тебя такого права нет. Что хочу, то и делаю.
— Да неужели? На твоем месте я б аккуратнее подбирал слова. Не забывай, кто я. Не забывай, чем тебе грозит встреча со мной.
— Да? И чем же она мне грозит? — Катрин почувствовала, что горло ее пересохло, и она кашлянула.
— Тебе об этом известно лучше всех. Уже забыла, как обливалась кровью и слезами? Или твои раны зажили бесследно?
Она медленно стянула с левой руки перчатку, и, не отрывая ненавидящего взгляда от его искореженного лица, сунула ладонь ему под нос: — Хочешь взглянуть?
Он взглянул, и на мгновение Катрин показалось, что угол его перекошенного рта дрогнул в ироничной усмешке: — Тебе смешно?!
— Поверь, нет, — он взял ее руку и погладил большим пальцем чуть заметный розовый шрам: — Действительно, почти зажило. Болит?
— Болит! — она высвободилась рывком. — Болит так, что темно в глазах.
— Вот видишь… — теперь ей уже не казалось — Олег улыбался и от этой его улыбки Катрин прошиб нервный пот — ей стало не просто страшно, а жутко. Все, довольно! Она сунула руку в карман пальто. Он внимательно следил за каждым ее движением. И ни один мускул на его лице не дрогнул, когда ему в грудь уперлось дуло пистолета.
— Ты спросил, забыла ли я, каково быть с тобой. Я ничего не забыла. Кошмары по-прежнему мучают меня ночами. И не только ночами, но и среди бела дня. Поэтому, пора, наконец, убить тебя не понарошку.
— Вот, значит, как…
— Да, вот так! А зачем, ты думал, я пришла сюда?
— Прикончить насильника и душегуба?
— А ты надеялся, что я тебя простила? Да с чего, черт побери, ты это взял? Ты искалечил мне жизнь. Я как сломанная кукла… Я ничего не чувствую. Вот здесь, в груди, так пусто… так холодно.
— Тогда тебе не составит труда выстрелить в меня. Ну, родная, давай.
Она, однако, медлила, не отрывая от него испуганных глаз. Он счел ее страх за колебание: — Стреляй же. Я не собираюсь сопротивляться. Смерть от твоей руки — лучшее, чего я могу ожидать от жизни.
Ее губы задрожали: — Одни слова… одни слова. Я думала… я надеялась, ты изменился.
— И совершенно напрасно. Помнишь, в Москве я сказал тебе, что люди не меняются. Меняется их отношение к жизни, к окружающим и так далее…
