«Пусть хотя бы напоследок они будут вместе, — тихо оборонила Жюльет. — Конечно, недолго. Ах, как это все печально. Как беспощадна жизнь…»
…Сердце билось у ее виска: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Чье сердце так бьется — серийного убийцы или изысканного интеллектуала? Который из них с ней сейчас?.. Судорожно вздохнув, Катрин открыла глаза.
Когда они перебрались в комнату, Катрин помнила смутно: «Катрин, милая… Здесь диван есть…» Ей было все равно, ей не мешал ни разломанный зонт, ни жесткий рюкзак под головой, ни глянцевый журнал, шелестящий под коленкой… Ее затапливал ослепительный свет, бушующее сияние — она не знала, что это называется — счастье…
Незнакомая комната, нищая обстановка, низкие скошенные потолки с мансардными балками. И ее косы разметались по груди того, кого она еще недавно ненавидела, как смертельного врага. Тук-тук, тук-тук… Она приподняла голову и увидела небольшой поперечный шрам у его левого соска — прямо у сердца. Скользнула взглядом дальше — еще один, на животе, сантиметров на пять выше пупка — на этом глубоком шраме не отросли волосы, и он легко различим. «След от пули Мигеля, — она помнила, как выглядела эта ужасная рана. — Странно, как он выжил? Его спас Александр, больше некому. А шрам на груди — как от ножа. Что с ним происходит? Чем он занимается?»
Катрин попыталась встать, но ей мешала рука, крепко обхватившая ее за талию… Черты спящего рядом мужчины казались спокойными, даже безмятежными, но Катрин угадывала усталую тревогу в уголках крепко сжатых губ и глубокой морщине, залегшей меж светлых бровей. «Неужели это произошло? Еще вчера… или сегодня… Думала, больше никогда его не увижу. И вот, увидела…
«Катрин», — пробормотал Олег, и его рука оказалась на прежнем месте. Катрин все же высвободилась и осторожно, не желая его разбудить, поднялась с дивана. Оглядела мансарду — более убогое жилище было трудно себе представить. Олег, эстет и гедонист [408], неужели он живет здесь? И что заставляет его жить в таких условиях? На стене тикали часы — половина восьмого утра. Целая ночь промелькнула — когда?
Катрин с трудом нашла туалет — сначала приняв его за стенной шкаф. Ничего похожего на душ или ванную ей не попалось — она ополоснулась прохладной водой на крохотной кухне — вернее, в кухонном углу.
Накинув на себя первое, что подвернулось под руку — белую мужскую рубашку, Катрин небрежно подвернула рукава и распахнула высокое, от пола до потолка, окно, которое, однако, оказалось балконом. Вернее, подобием балкона — крохотный выступ в полметра, огороженный литой фигурной решеткой и украшенный розовыми петуньями. Она сделала шаг вперед, и вот уже прохладный утренний ветерок обвевал ее разгоряченное тело, чуть трепал распущенные волосы…
Она оглядывала раскинувшийся перед нею город с видом победительницы, выигравшей решающее сражение в войне. Только против кого же была эта война? Против Сергея, человека, который спас ей жизнь и рассудок? Против маленького сына, тоскующего по мамочке в далеком Лондоне? И во имя чего? Во имя любви к тому, кого и человеком-то трудно было назвать? И не обольщается ли она, Катрин, что победила в этой войне? Можно ли назвать произошедшее в клоповнике несколько часов назад — победой? И не заблуждается ли она, Катрин, принимая за победу самое жестокое поражение в своей жизни? Но впервые за много лет она дышала полной грудью и ощущала за спиной крылья свободы — или же иллюзию крыльев?..
А ему тем временем снился кошмар — Катрин опять ушла, он вновь остался один — зная точно, что больше никогда ее не увидит. И когда Олег открыл глаза, и не увидел ее — только смятую подушку рядом, еще хранящую обожаемый запах и тепло, его захлестнуло бессильное отчаяние. Но потом, смахнув остатки тревожного сна, он заметил открытое настежь окно и вожделенный силуэт в его рубашке. Горделивое торжество пинком отбросило прочь гнетущую тоску, но его мгновенно смыл, словно приливной волной, нестерпимый страх: «…Если когда-нибудь я стану так безумна, что испытаю к тебе какие-то иные чувства, кроме горечи и стыда — я не буду жить. Такого позора я уже не вынесу». Она же сейчас бросится вниз, с восьмого этажа, не в силах вынести жгучий стыд за то, что отдалась ему, кровавому монстру!
— Катрин! — негромко позвал Олег, но она услышала и обернулась на его зов — и он обалдело оцепенел, глядя на ее лицо, светившееся счастливой улыбкой. Он торопливо вскочил, натянул джинсы и устремился к ней — на балкончике было так тесно! Он обвил ее талию, и она прижалась к нему всем телом, положив руки поверх его рук. Взошедшее солнце золотило крыши домов. — Я так люблю тебя, Катрин, — прошептал он ей в шею. — Что же нам теперь делать? — произнесла она.
Он молчал, панически боясь задать ей тот, главный вопрос. Наконец, решился:
— Ты останешься со мной? Не уйдешь?
— Как я могу? — прошептала она. Он не понял ее ответа, но не решился переспросить, а она снова с тревогой прошептала:
— Что же теперь будет?
— Все будет, как ты пожелаешь, любовь моя, — Олег прижал ее к себе чуть сильнее и коснулся губами ее виска. — А пока что — хочешь кофе? Или белого вина? У меня есть неплохое шардоне.
