«Она знает, что я вижу ее, отец».
Лагерь бурлил всяческими хлопотами и чистосердечными разговорами. Священное воинство готовилось к переходу через пустыни Кхемемы, и Келлхус пригласил к своему костру четырнадцать старших заудуньяни, что на куниюрском означало «племя истины». Они уже знали свою миссию; Келлхусу нужно было лишь напомнить им, что он обещал. Одной веры недостаточно, чтобы контролировать действия людей. Нужно еще желание, и эти люди, его апостолы, должны светиться желанием.
Таны Воина-Пророка.
Эсменет сидела напротив Келлхуса, по другую сторону костра, смеясь и болтая с соседями, Арвеалом и Персоммасом; лицо ее зарумянилось от радости, которой она не могла вообразить и не смела себе в ней признаться. Келлхус подмигнул ей, потом оглядел других, улыбаясь, смеясь, восклицая…
Внимательно приглядываясь. Подчиняя своей воле.
Каждый из них был источником знаний. Потупленные глаза, быстро бьющееся сердце и неловкая, нескладная речь Оттмы говорили о всепоглощающем присутствии Серве. Короткая презрительная усмешка Ульнарты за миг до улыбки означала, что он все еще неодобрительно относится к Тцуме, поскольку боится его черной кожи. То, что Кассала, Гайямакри и Хильдерат старались все время находиться лицом к Верджау, даже когда разговаривали друг с другом, означало, что они до сих пор считают его первым среди них. И действительно, то, как Верджау окликал кого-то из сидящих вокруг костра, подавался вперед, опираясь на ладони, пока остальные по большей части беседовали между собой, говорило о сочетании подсознательной тяги к господству и подчинению. Верджау даже выпячивал подбородок…
— Скажи мне, Верджау, — позвал Келлхус, — что ты видишь в своем сердце?
Подобные вмешательства неизбежны. Все эти люди были рождены в миру.
— Радость, — улыбаясь, ответил Верджау.
Слегка потускневшие глаза. Учащение пульса. Рефлекторный прилив крови к лицу.
«Он видит, и он не видит».
Келлхус поджал губы, печально и сдержанно.
— А что вижу я?
«Это он знает…»
Прочие голоса смолкли.
Верджау опустил глаза.
— Гордость, — ответил молодой галеот. — Вы видите гордость, господин.
Келлхус улыбнулся, и охватившая всех тревога развеялась.
— Нет, — сказал он. — Не с таким лицом, Верджау.
Все, включая Серве и Эсменет, расхохотались, а Келлхус удовлетворенно обвел взглядом сидящих вокруг костра. Он не мог допустить, чтобы кто-то из них принялся строить из себя великого учителя. Именно полное отсутствие самонадеянности и делало эту группу столь уникальной, именно поэтому их сердца трепетали и головы кружились от возможности видеть его. Бремя греха связано с тайной и порицанием. Сорвите их, избавьте людей от уловок и суждений, и ощущение стыда и никчемности у них просто исчезнет.
В его присутствии они чувствовали себя значительнее, ощущали себя чистыми и избранными.
Прагма Мейджон взглянул сквозь лицо маленького Келлхуса и увидел страх.
— Они безвредны, — сказал он.
— А что они такое, прагма?
— Примеры дефектов… Образцы. Мы храним их для образовательных целей.
Прагма изобразил улыбку.
— Для таких учеников, как ты, Келлхус.
Они находились глубоко под Ишуалем, в шестиугольной комнате, в громадных галереях Тысячи Тысяч Залов. На стенах крепились подставки со множеством свечей, излучающих яркий и чистый, словно в солнечный полдень, свет. Уже одно это делало комнату из ряда вон выходящей — во всех прочих местах Лабиринта свет был строго запрещен, — но что еще больше поразило Келлхуса, так это множество людей в углублении в полу.
Каждый из них был наг, бледен, как полотно, и прикован зеленоватыми медными кандалами к наклоненным доскам. Доски образовывали широкий круг, так, что каждый человек лежал на расстоянии вытянутой руки от остальных, на краю центрального углубления, и мальчик ростом с Келлхуса мог, стоя на полу, посмотреть им в лицо…
Если бы у них были лица.
Их головы лежали на железных рамах, и крепежные скобы удерживали их в неподвижном состоянии. Под головами на каждой раме были натянуты
