пруда.
И во время утиной охоты он служил укрытием для ражицкого смотрителя, без промаха бившего диких уток и гагар, когда они выныривали из воды.
Этот старый дуб стоял здесь на страже сотни лет, начиная с самого рождения Ражицкого пруда; он еще помнил барщину на господских полях, а в смутные времена видывал отряды солдатни, тянувшиеся по дороге из Противина на Писек, вроде французских вояк, вторгавшихся в эти края, о чем пелось в старой народной песне (ныне, к сожалению, почти забытой), которая заканчивалась припевом: «Нуза?, нуза?, о?ни том, о?ни том», — собственно, это была исковерканная французская фраза, перекочевавшая из солдатской песни:
Сколько птичьих поколений выпестовал он в своей кроне, сколько раз был свидетелем лова рыбы — и по-прежнему стоял спокойно, непоколебимый в своей силе, и как ни старались согнуть его налетавшие бури, старый дуб не поддавался, и хотя сердцевина его трухлявела, от ствола отходили все новые и новые ветви, пока однажды знойным летом молния одним ударом не пресекла его многовековую жизнь, а вместе с ней и жизнь аиста, гнездившегося на вершине, и многих птиц, спрятанных в его ветвях.
Резкая вспышка, раскат грома — и когда обитатели башни, напуганные ослепительным ударом молнии, выбежали наружу, то обнаружили, что старый дуб рухнул поперек дамбы, а верхняя половина его, вместе с кроной, лежит в воде пруда.
Не скоро удалось успокоить маленькую дочь смотрителя, которая горько оплакивала конец старого дуба.
Всем было его жалко.
— Завтра распилим его на дрова, — сказал смотритель.
— То, что молния его поразила, — плохая примета, — покачала головой смотрительша.
— Пошлю-ка я завтра за старым Гайдой в Путим, — сказал смотритель, — пусть поможет его распилить.
В этот вечер все в башне были печальны, словно хоронили близкого друга.
На другой день работник Матей отправился в Путим за старым Гайдой, и тот явился вместе со своей женой.
Старый Гайда был бедняк, зарабатывающий на жизнь всякой случайной работой.
С помощью жены он отпилил верхнюю часть ствола, потом стал рубить топором ветви дуба, и за все это время оба не проронили ни слова.
В полдень они пришли в башню поесть и передохнуть, и за обедом старый Гайда вдруг обратился к смотрительше:
— Поверите ли, хозяйка, у меня такое чувство, будто я самого себя пилой резал.
Жена Гайды положила ложку на стол рядом с миской, и слезы выступили у нее на глазах.
— Да ну, что это вы плачете? — удивилась смотрительша.
— Поверите ли, хозяйка, — отозвался старый Гайда, — кабы не стыдно, я бы и сам заплакал.
— Вспомнилось мне. хозяйка, — зарыдала Гайдова, — как я в этом дупле в первый раз повстречала своего старика, а было это тридцать лет назад.
— Я тогда молодой был и не думал, не гадал, что придется на старости лет так вот мыкаться, — вздохнул Гайда. — А в тот раз шел я по дамбе…
— И вдруг град пошел, — подсказала сквозь слезы Гайдова.
— Тут я и спрятался у дуба в дупле. — продолжал Гайда.
— Я в гот раз тоже по дамбе шла, только чуть позже, — вспоминала Гайдова. — А как град-то пошел — куда денешься? Побежала я к дубу и тоже в дупло забралась.
— Так мы с ней там и познакомились, — вздыхал Гайда, — а сегодня стали мы его пилить и такая нас жалость взяла: как вспомнишь, какие мы тогда были молодые и чего только с тех пор не испытали…
Старым дубом топили в башне всю зиму.
И рассказ о нем был бы неполон, если не добавить, что весной от одного из корней, пронизавших дамбу, потянулась маленькая веточка будущего дубка.
VI
Работник Матей
