— Он простолюдин, — сказал голос. — Чего еще ожидать от людей неблагородного происхождения.
— Мне больно осознавать, что Пертурабо этого не понимает.
— Железный Владыка мудр во многом, но он поступил неправильно, лишив тебя командования, — произнес голос. — Когда руководить начинают выродки вроде Кроагера — это начало конца, свидетельство о падении в посредственность, которое закончится тем, что в ряды воинства станет вливаться грязная кровь.
— Через мой труп, — сплюнул Харкор.
— В нас течет благородная кровь Олимпии, — сказал голос. — Этим мы едины, и верность крови в конце концов себя оправдает.
— Но мы можем приблизить этот конец, правда?
— О да, можем, — ответил голос, — и не только для Кроагера. В Форриксе течет кровь одного из Двенадцати, но он ни за что не выступит за твое восстановление.
— Значит, он тоже должен умереть, — сказал Харкор.
— Я — командующий Стор Безашх, — сказал Торамино. — Я могу это устроить.
Пертурабо не было нужды смотреть на потоки данных, с миганием пробегавшие в боковой части визора, чтобы знать, что они достигли места назначения. Погибель Иши была сооружением, подобного которому он никогда не видел и никогда не представлял. Ее структурные элементы, столь непринужденно гармоничные в пропорциях, обладали той внутренней идеальностью, какую не помогли бы воспроизвести даже самые упорные занятия теорией и практикой, и не создали еще такого храма, который был бы более достоин стать последним пристанищем для бога.
Вот только никакого бога там, вернее всего, не было, напомнил он себе.
— Дух захватывает, правда? — сказал Фулгрим, приближаясь к нему вместе со своей Гвардией Феникса и съежившимся Каручи Ворой. — Ни ты, ни я не смогли бы создать и воплотить на земле ничего подобного.
Пертурабо взъярился в ответ на едва прикрытый выпад, но удержался от язвительного комментария, понимая, что Фулгрим прав. Ему достаточно было лишь взглянуть на эту паутину хрупких, как нити расплавленного сахара, аркбутанов и извивающихся галерей, чтобы осознать: ему никогда бы не удалось такого спроектировать. Но слова Фулгрима от этого жгли не меньше, и не меньшим было удовольствие, которое его брат явно от них получил.
— Нет, не смогли бы, — согласился он. — Но меня больше интересует то, что внутри.
— Разумеется, — согласился Фулгрим, с нескрываемой алчностью разглядывая чудесный погребальный дворец. — Как счастлив я увидеть наконец объект наших исканий.
Пертурабо посмотрел мимо своего брата на Каручи Вору. Теперь, когда они наконец добрались до цели, эльдар-проводник казался еще более встревоженным, словно ему было больно просто находиться здесь. Он был болезненно бледен, как при абстиненции, и дрожал всем телом.
— Твой проводник, кажется, эти чувства не разделяет, — сказал он. — В чем дело, Вора?
Эльдар тяжело сглотнул и посмотрел на Пертурабо глазами цвета молока, смешанного с кровью.
— Вы бы радовались, посетив братскую могилу? Вам хочется улыбаться в присутствии мертвых?
В тоне его голоса была неучтивость, граничившая с враждебностью, и Пертурабо подумал, не стоит ли убить эльдар прямо сейчас.
— Это не могила, — ответил он. — Это город, построенный в память о мертвых, не более.
— Не злись на несчастное создание, — сказал Фулгрим, хотя объяснение эльдар и его определенно не убедило. — Мы здесь, и не в последнюю очередь потому, что я позволил ему жить.
— Да, мы здесь, и что теперь? — спросил Пертурабо.
— Разве не очевидно? — ответил Фулгрим. — Мы двинемся внутрь.
Будучи воином, выросшим в вулканическом мире расплавленных рек и сернистых небес, Атеш Тарса обычно остро чувствовал холод, но сейчас прохлада апотекариона не ощущалась. Он разделся до тонкого комбинезона, чтобы силовой генератор боевого доспеха не стал лишним источником тепла рядом с контейнером Ульраха Брантана, но закованная в стазис загадка заставляла забыть о неудобстве, которое могла доставить низкая температура.
Фратер Таматика провел диагностику всех машин, поддерживающих в Брантане жизнь, и не нашел ни дефектов, ни непредвиденных особенностей конструкции — ничего, что могло бы исчерпывающе объяснить, что за чудо заставило рану от болтера исчезнуть с тела воина, целиком помещенного во время вне времени.
Чудо…
Как легко бросались этим словом, исключавшим любые вопросы. Назвать что-либо чудом значило отказаться от объяснений, отнеся случившееся к категории неизъяснимого. Кредо апотекариона гласило, что чудес не бывает, есть лишь события. Считать событие чудом можно было только в том случае, когда его объяснение было еще более невероятным, чем оно само.
Сейчас Тарса был готов поверить в чудеса.
