Это было чересчур для ее скудного ума и тщедушного духа, чтобы во всем разобраться? Или это своего рода эгоизм, маскирующийся под силу? Она знала, что мужчин учат (в первую очередь, конечно же, другие мужчины), что они должны держать свою боль в себе, но также она знала, что брак должен был отменить некоторые из этих уроков. Но с Клинтом этого не случилось.
А еще был бассейн. Он все еще бесил её. И то, как муж ушел с работы без предупреждения все эти годы назад. И миллион крошечных решений между ними, принятых им, с ней не посоветовавшись. Это заставляло ее чувствовать себя Степфордской женой[252] при муже в том, другом, мире.
Где-то в темноте ухали совы, а собаки, которые одичали кто знает сколько поколений назад, выли на луну. Лила застегнула молнию на входе своей палатки. Луна светила синим через желтую ткань. Воспоминания обо всей этой домашней мыльной опере вгоняли её в депрессию, ее монологи — его монологи, туда-обратно, то он хлопает дверью, то она. Театральное представление, так она всегда смотрела на чужие браки. Снисходительность, твое второе имя, Лила, подумала она, и рассмеялась.
Заборы, которые когда-то огораживали тюрьму, превратились в заросшие кустарником холмы. Лила прошла через брешь, которую пробили Коутс и другие женщины, проснувшиеся внутри. Войти в основное здание тюрьмы можно было через дыру в южной стене. Что-то — Лила подозревала промышленную газовую плиту на кухне — взорвалось, выдув бетон так же легко, как ребенок задувал свечу на торте в свой день рождения. Проходя через дыру, она отчасти была уверена, что появится в каком-то другом месте — белом пляже, мощеной аллее, скалистой вершине горы, Оз — но когда она вошла, то увидела только ряд распахнутых камер. Стены были полуразрушены, некоторые из запертых дверей сдуло прямо с петлями. Она подумала, что детонация должна была быть сумасшедшая. Сорняки проросли сквозь пол, а плесень проползла через весь потолок.
Она прошла через разрушенное Крыло и вышла в центральный коридор тюрьмы, который Клинт называл Бродвеем. Здесь все выглядело лучше. Лила пошла по красной линии, прорисованной прямо посередине коридора. Разнообразные ворота и шлагбаумы были открыты; армированные окна, открывавшие ей вид на тюремные объекты — столовую, библиотеку, Будку — были запотевшими. Там, где Бродвей добирался до входных дверей, показался еще один участок, имевший все признаки последствий взрыва: разбитый шлакоблок, пыльные осколки стекла; стальная дверь, отделяющая входные ворота от собственно тюрьмы была прогнута внутрь. Лила обогнула эти развалины.
Следуя дальше по Бродвею, она прошла через открытую дверь в комнату отдыха персонала. Внутри комнаты, от стены до стены, росли грибы, покрывая пол, словно ковер. Свежий воздух вызвал восторг у этой формы растительной жизни.
В конце концов, она пришла в офис Клинта. Угловое окно отсутствовало, и через его проем внутрь кабинета проросла масса ползучих кустарников, цветущих белыми цветами. Крыса копошилась во внутренностях разорванной диванной подушки. Она на мгновение поглядела на Лилу, и в испуге бросилась за кучу рассыпавшегося гипсокартона.
Репродукция Хокни за столом мужа висела косо, на пять и одиннадцать. Она её выпрямила. На снимке было изображено обычное, песчаного цвета, здание с рядами идентично завешенных окон. На первом этаже здания было две двери. Одна дверь была синей, другая красной: примеры самых любимых цветов Хокни, яркие, как чувства, вызванные хорошими воспоминаниями, даже если сами воспоминания были тонкими — и интерпретационные возможности воззвали к Лиле. Она дала репродукцию Клинту все эти годы назад, думая, что он может на неё указывать и говорить своим пациентам:
— Видишь? Ничего для тебя не закрыто. Есть двери в здоровую, счастливую жизнь.
Ирония была такой же вопиющей, как и сама метафора. Клинт был в другом мире. Джаред был в другом мире. Насколько она понимала, один из них, или они оба могут быть мертвы. Репродукция Хокни принадлежала крысам, плесени и сорнякам этого мира. Это был разрушенный мир, опустошенный и забытый, но это был тот мир, который они имели. Это было, храни нас Боже, Наше место. Лила вышла из кабинета и прошагала обратный путь через мертвый мир тюрьмы до бреши в листве. Она хотела уйти.
В течение этих месяцев все больше женщин продолжали появляться из того, что Джеймс Браун[253] когда-то называл мужским, мужским, мужским миром.[254] Они сообщили, что в Дулинге, когда они заснули, кризис Авроры был еще свеж; прошло только два или три дня. Насилие, неразбериха и отчаяние, о которых они говорили, казались нереальными для ранее прибывших в это новое место. Больше того — казались почти неважными. У женщин этого мира были свои проблемы и заботы. Одной из них была погода. Лето уходило. Дальше — осень, а за ней следовала зима.
С помощью пособий из библиотеки и под контролем такого сомнительного персонажа, как Магда Дубчек, вдовы подрядчика (не говоря уже о матери парня, который чистил бассейн Лилы), они смогли закончить некоторые работы, которые начала Кейли, прежде чем её убила сумасшедшая экс-любовница. Покойный муж Магды немного научил ее работе с электричеством.
— Мой муж, он всегда подробно рассказывал мне, что делает, шаг за шагом: смотри, вот фаза, Магда, смотри — а это провод заземления, и так далее. — Я слушала. Он никогда не знал этого, он думал, что разговаривает с какой-то пустой стеной, но я слушала. — На этом Магда остановилась, чтобы сделать хитрое лицо, которое душераздирающе напомнило Лиле Антона. — Ну, так или иначе, первые пятьсот раз я слушала.
С током, получаемым от нескольких солнечных батарей, которые пережили годы отсутствия ухода, они смогли создать Ограниченную электрическую
