меня. Я очень хотел бы, чтобы мои дети больше читали, но рыдать в связи с этим не буду.

Как у Довлатова, описавшего разговор в одной эмигрантской компании: «Наши дети ничего не читают. Как они смогут жить без Достоевского?» На что художник Бахчанян якобы заметил: «Пушкин жил – и ничего»[211].

Очень хорошо.

И все же, кто из поэтов первой эмиграции для вас наиболее важен? Может быть, Ходасевич, который часто появляется в ваших стихах, например в строках: «…где у окошка мой Вергилий – худой, в надтреснутом пенсне» (из стихотворения «То эмигрантская гитара…»)?

Для меня это, наверное, Ходасевич и Георгий Иванов. Но в силу специфичности нашего интервью мы, кажется, немного увлеклись. Зачем говорить об эмигрантской поэзии, когда есть единая русская. Нам ведь неважно, например, где жили те или иные поэты – в Петербурге или в Москве.

Но петербургская и московская поэзия чем-то отличались?

Условно. Я, например, был включен в антологию «Поздние петербуржцы» – один москвич на 39 петербуржан [212]. Мои ближайшие друзья Лена Игнатова и Виталий Дмитриев – чистые петербуржцы, ну и что? Это просто милое привходящее обстоятельство, не более того. Какой поэт Мандельштам – петербургский или московский? Он Мандельштам.

В биографии Ходасевича кое-что связано с его жизнью в политической эмиграции за границей. Но кроме аромата разреженного воздуха, который чувствуется в его эмигрантских стихах – и которого, да, возможно, и не было бы, напиши он эти стихи в России, – я не думаю, что эмиграция на него как-то повлияла. Он нес в себе что-то свое.

В последние годы Ходасевич почти не писал стихов.

В 40 лет все поэты перестают писать. Потом либо начинают снова, либо умирают.

У Зиновия Зиника в книге «Эмиграция как литературный прием» есть мысль о том, что эмиграция стала литературным явлением только тогда, когда с поднятием «железного занавеса» и концом «холодной войны» из нее ушел, так сказать, политический аспект.

Хорошая мысль. Эмиграция как таковая. Я уже говорил, что нам есть чему учиться у Америки, но у Америки можно учиться еще и отношению к месту проживания. Не важно, где ты живешь, а важно только твое самосознание. Ведь был XIX век, когда этой проблемы не существовало, поскольку эмигрантами или виртуальными эмигрантами было черт знает сколько народу: Гоголь, Достоевский, Тургенев, Пушкин, который, всю жизнь мечтал куда-то уехать.

Советская власть породила само явление эмиграции и тут же – в литературном смысле – это явление испортила?

Да, совершенно верно. Михаил Шишкин – лучший, на мой взгляд, русский прозаик сегодня – однажды сказал, что русский писатель просто обязан жить в эмиграции (он сказал «за границей»). В каждой шутке есть доля истины.

Март 2014Нью-Йорк

Владимир Гандельсман

* * *

Аркадию Котляру

 Смеркается в слесарной мастерской, метафора безмолвия зажата в тисках моста, и ветошь всей тоской ползет с небес, в подпалинах заката. Заваливая угол, видишь двор, — внезапно он покажется макетом, а вслед за тем, навыворот, набор напильников предстанет как Манхэттен. Но лишь глаза прикроешь – синева плывет над невской дельтой, леденея. Войдешь в метро, а выйдешь из сабвея. Теперь – рукой подать до синема. Когда-то я средь этих катакомб уже бродил во сне, и шорох шрифта по урнам жил, и, вздрогнув, видел лифта в верховья вены тронувшийся тромб. Тот детский страх, стремящийся избыть себя, не обладая взрослым даром весь этот темный морок разрубить одним метафорическим ударом, —  он сам, как город, что перед грозой притих, напомнив сумерки в слесарной, мгновение – и слово под фрезой его окликнет искрой благодарной.1998

Владимир, расскажите, пожалуйста, немного о прошлом. Помните ли вы момент, когда написали свое первое стихотворение? Как это произошло? С кем из поэтов и литераторов вы тогда общались? Есть ли у вас поэтические учителя?

Начал писать стихи лет в 12–13. Первое стихотворение содержало слово «фараон», больше ничего не помню. Вероятно, читал что-то о Египте, и слово привлекло своей пышностью и фонетическим соответствием значению.

С поэтической азбукой меня знакомил Лев Айзенштат, впоследствии взявший псевдоним Дановский, мы учились в одной школе. Он общался с поэтами, которые были старше и образованнее нас. Потом, уже в студенческие годы, появился Валерий Черешня, одессит, переехавший в Питер. Он в свои двадцать с небольшим был зрелым человеком и замечательным оригинальным поэтом. Они, Лев и Валера, стали моими друзьями и соратниками, все наши стихи проходили взаимную «корректуру». Лев умер в 2004 году. С Валерой мы по сей день пристрастные читатели друг друга.

Вы посещали какое-нибудь ЛИТО или дружбы с Дановским и Черешней было достаточно? Казалось ли вам тогда, что стихи – это ремесло, которому надо учиться? Кроме друзей-поэтов кто еще входил тогда в круг вашего чтения? Есть ли поэт, который вас «сформировал»?

Нет, ЛИТО не посещал. Из нас троих в ЛИТО ходил только Лев, кажется, к поэту Леониду Агееву…

Стихи и ремесло. Напомню строки Марины Цветаевой из книги «Ремесло»:

 Есть некий час – как сброшенная клажа: Когда в себе гордыню укротим. Час ученичества, он в жизни
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату