Андрей Белый и Эмилий Метнер. Переписка. 1902–1915

Москву; но если еще можно терпеть кровного чудака, породистого, то кто может выдержать всех тех бесчисленных особей из полукровок, которых развел (еще недавно редкий) кровный московский чудак: он оказался плодовитым до чрезвычайности; от одного прикосновения к нему здорового, трезвого человека этот последний начинал чудить; так потянулась за каждым путаником вереница полупутаников, за кровным – полукровки. Скоро Москва превратится в сумасшедший дом. Увы – пустая надежда: Москва давно уже – сумасшедший дом.

Как хочется Вас видеть, и говорить без конца; тут, в Бобровке, идут дни за днями – тут место для тихих бесед, и… приезжайте!? Наш последний прерывистый разговор глубоко запал; три дня я не мог успокоиться и только теперь пришел в себя под действием солнечных лучей и полей; кажется, прихожу к решению о себе и Вячеславе[2085]; тут, в Бобровке, сидим мы с А. С. и думаем о том, что сегодня концерт Н. К.[2086]: недаром была сегодня такая ласковая заря. От всей души ему привет.

–

Но о делах: Полуботкин мне говорил, что, кажется, Вы с ним говорили о том, чтобы я написал проект для «проспекта» книгоиздательства – так ли я понял Полуботкина, и вот по настоянию Полуботкина (pardon!) – Кожебатки – виноват: Кожебаткина (спутал с покойным Полуботко) – я написал и отсылаю в «Мусагет»[2087]: ради Бога, Эмилий Карлович, исправьте, раскритикуйте, забракуйте, дополните, убавьте, напишите сами – словом, поступите с «проектом конспекта» по своему усмотрению; пусть Полуботко – виноват: «Кожебаткин» Вам принесет мой «проект конспекта», то есть проект и конспект – «проспекта» для нашего издательства; я набросал лишь вчерне.

–

А небо сгорело, звезды под самыми окнами, вдали колотушка и тишина: приезжайте, Эмилий Карлович.

Глубоко любящий Вас

Борис Бугаев.

P. S. Мой привет всем: Анне Михайловне, Николаю Карловичу и Анне Рудольфовне особенно[2088].

Алексей Сергеич кланяется; и – тоже.

РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 12. Помета синим карандашом: «№ 65».

Датируется по упоминанию концерта Н. К. Метнера (см. ниже, примеч. 3).

181. Белый – Метнеру

Конец апреля – начало мая 1910 г. Москва

Дорогой Эмилий Карлович,

ужасно жаль, что Вас не застал; я нарочно пришел пораньше, чтобы Вас видеть; дело вот в чем: 1) Когда мы соберемся для проспекта?[2089] 2) Завтра в два часа дня в Мусагете соберется кружок студентов, желающих заниматься а) теоретической эстетикой, b) историей искусств, c) ритмом[2090]; я дам им задачи на лето; было бы желательно и необходимо, чтобы Вы их посмотрели, как один из офицеров отряда, осматривающий культурных новобранцев; было бы еще желательней, если бы Вы приготовили им по теории эстетики (нормативной) несколько книжечек, они бы за лето их прочли; они – юные ученики в классе теории символизма; приходите; вообще нам сегодня необходимо видеться, дорогой Эмилий Карлович; только вот когда? Если не поспею быть у Вас к Вашему обеду, то постараюсь быть у Вас от 8? – 9 часов. Несколько дней не видались – это плачевно.

Прощайте, милый.

Б. Бугаев.

РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 13. Помета синим карандашом: «№ 66».

182. Белый – Метнеру

Начало июня ст. ст. (середина июня) 1910 г. Демьяново

Дорогой, милый Эмилий Карлович,

Где-то Вы теперь?[2091] Когда пишу «где» Вы, хочу представить себе местность. Все эти дни собирался писать Вам; я уже две недели в деревне[2092]; здесь – великолепие; пока что кончаю статью об «Ибсене»[2093], работаю над поэтами [2094]; собираюсь писать драму (хочется летом ее написать): драма должна называться «Красный Шут»[2095]. Пока что работается вяло; еще сказываются зимние впечатления; зима во втором полугодии была ужасна; в итоге – разбитость сердца. Кругом, пока что, невесело: Философов нас изругал в фельетоне «Рэй<с>бруки удивительные»[2096]. Вообще нас будут травить – это ясно; о вышедших книгах нет пока ни одной рецензии; это значит – бойкот.

Ни от кого из Москвы известий нет. Милый Эмилий Карлович, хорошо бы, если бы Вы подгоняли Кожебаткина; я с своей стороны ему написал, что медлить с проспектом нечего, что книги надо выпускать скорей (разумея Рэйсбрука и Эллиса); корректур проспекта не получал[2097]. Если летом увидите Степпуна, скажите ему, что о Логосе[2098] я не написал потому, что опять-таки негде писать; идти на поклон в жидовские органы при их ненависти ко мне не хочу; а с «Русс<кими> Вед<омостями>» у меня связи нет.

Милый Эмилий Карлович, напишите два слова о себе: скажите, милый, что мне делать, если Кожебаткин летом уснет непробудным сном; у него манера не отвечать на письма. Я еще недельки две подожду, и если будет молчание, придется мне ехать в Москву, его будить.

–

Простите, Эмилий Карлович, скудость письма; только в деревне понял я, как устал и сердцем разбился…