Андрей Белый и Эмилий Метнер. Переписка. 1902–1915

Вы понимаете, в чем?

Жду прилива рабочего вдохновения; пока что сонно работаю, но работаю много. Любящий Вас

Борис Бугаев.

P. S. Мой привет и уважение Николаю Карловичу и Анне Михайловне[2099].

РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 14. Пометы – рукой Метнера (?): «июнь? 1910»; Н. П. Киселева: «до 19 июня».

183. Метнер – Белому

Около 9 (22 июня) 1910 г. Порнише

Дорогой милый Борис Николаевич! Посылаю Вам открытки, чтобы Вы могли представить себе местность. Я могу Вам сказать то же, чтo и Вы мне: «здесь великолепие… пока что работается вяло; еще сказываются зимние впечатления; зима во втором полугодии была ужасна, в итоге разбитость». Кожебаткина я подгоняю, а Вы, пожалуйста, из-за этого в Москву не ездите. Что нас бойкотируют, это – ясно, но это вовсе не невесело. А что Философов нас выругал, это – подло, т<ак> к<ак> пахнет местью за наше нежелание соединить<ся> и издавать журнал[2100].

РГБ. Ф. 25. Карт. 20. Ед. хр. 8. Открытка; на снимке – дом на берегу моря; над одним из мансардных окон на третьем этаже Метнер надписал: «Моя комната». Обратный адрес: Pornichet (L. – Inf.) – Pension de Familie. «La Folie» (Vie de la Butte).

Ответ на п. 182.

184. Метнер – Белому

9 (22) июня 1910 г. Порнише

22/VI 910.

Сейчас сильная буря и в комнатах очень уютно. Я начал купаться в море, но прекратил из-за дурной холодной погоды. Я по обычаю читаю, но крайне медленно и не жду, в противоположность Вам, никакого «прилива вдохновения». Коля сочинил песню на Ваше стихотворение из Урны, написанное в Изумрудном Поселке[2101]. За-ме-ча-тель-но! – Простите и Вы, дорогой мой, скудость моего письма. Передайте мой привет Вашей маме. Побольше гуляйте и отдыхайте, наблюдая за чудаками. Здесь нет чудаков. Франция гораздо суше и рассудочнее Германии и России. Горячо любящий Вас Э. Метнер.

РГБ. Ф. 25. Карт. 20. Ед. хр. 6. Открытка; на обороте – фотография: Pornichet. – Effets de Vague.

185. Белый – Метнеру

24 июня (7 июля) 1910 г. Демьяново

Дорогой, близкий, близкий Эмилий Карлович!

Спасибо за открытки[2102]. Как хочется Вас видеть, с Вами говорить. Я живу тут совершенно изолированно; здесь прекрасно, но…: ах, как бы это выразить. Здесь есть парк, а в парке вечно торчат дачники, которые собираются кучами, и иногда попадаешь в компанию: Боже, что это за люди: наглые, любопытные, безграмотные в вопросах искусства; все они довольно цинично и нагло смотрят на меня; иногда… третируют – да; предлагают насмешливые вопросы, и вообще, обходятся пренебрежительно. Боже мой, ведь это – публика; мы живем в Москве среди исключительного кружка; но стоит лишь поглядеть вокруг – какая дрянная мелочь нас окружает: мне страшно; для того ли проводишь бессонные ночи, мучаешься, тратишь силы, чтобы первая попавшаяся свинья Вас оскорбляла только за то, что Вы писатель, которого свинья и строчки не прочла, но о котором она наслушалась всякой ерунды; на днях один из этих свиней заявил маме: «Вы его лечите: он – сумасшедший». Вчера один молодой человек меня ехидно спрашивал, где я учился русскому языку.

Все эти мелкие комариные укусы действуют крайне отвратительно в общем, ибо изо дня в день Вы видите насмешливые гримасы, «тонкие намеки на толстые обстоятельства». Ну и собрал же Вл<адимир> Ив<анович> Танеев дачников. Мне скоро 30 лет; когда мне было 12 лет, меня всячески гнали товарищи в гимназии, считая зубрилой и идиотом; и вот после 22 лет прошлого я опять здесь попал в положение гонимого гимназиста. Какая гадость! Все это не способствует отдыху; я здесь зол с утра до ночи.

Милый, милый – мне грустно, до чего чувствуешь одиночество. Писатели – ненавидят; окружающие презирают; а немногие близкие, смотрю, один за другим отходят. Для Эллиса я – беспринципен: этого я ему

никогда

не забуду –

никогда

[2103]; Сережа тоже отошел[2104]; неужели будет время, что и Вы придете к тому же убеждению, что я – идиот, или – беспринципен.

Сейчас я чувствую одиночество до чрезвычайности; и это вовсе не от факта, что сейчас кругом никого нет. Но разве не рок: что ни неделя – последнее время, и всё новые, новые люди отваливаются от меня, или мне становятся чуждыми; за краткое время я, можно сказать, потерял скольких! Иванов; Анна Рудольфовна[2105], Эллис, Соловьев, Маргарита Кирилловна[2106], Мережковские; и я с ужасом думаю, кто же следующий? Рачинский, Петровский… Вы? Милый Эмилий Карлович, не покидайте духом.

Для кого я пишу? Никому, как писатель, я не нужен. Не знаю, нужен ли я кому-нибудь, как человек; а между тем я все сделал для того, чтобы отказаться от личного счастья, так хотелось быть полезным другим. Ну… кому я нужен?

Мое положение «шута горохового»… не могу жить шутом: прихожу в бешенство, когда меня считают шутом – одни, беспринципным – другие: никогда это слово «беспринципный» не изгладится из моего сознания; я его выбил на твердом камне: