«беспринципный» сказал Эллис; «шут» говорят все; соединяю: «беспринципный шут». И мне начинает видеться «монастырь»; убежать, убежать от всех, куда не проникал глаз человеческий. Ибо что значат случайные выражения сочувствия, дружба и прочее, когда без всякого мотива, без объяснения лично, а подло, из-за угла вчерашний друг начинает Вас обвинять в беспринципности; на днях я был в Москве, читал эллисовские разглагольствования[2107]; я краснел от того неумеренного неврастенического восторга, с которым он обо мне пишет; но какое мне дело до этих разглагольствований; следовало бы так прямо и дописать после всех этих похвал: А. Белый – беспринципен. Я бросаю ему в лицо книжкой; черт бы побрал эти похвалы: ну вот, верьте после всего этого, что говорят друзья, друзья до первого несогласия; первое несогласие все знаки плюс меняет на знаки минус. И я начинаю колебаться; стоит ли вообще жить для работы (а для чего же иного я и живу), когда поощрения к работе у лучших друзей до… «первого гусака» (О том, как Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем)[2108].
И я себя спрашиваю: да, может быть, я – «шут»; но тогда… мне не место в жизни.
–Ах, хотелось бы перелететь к Вам, послушать музыку Николая Карловича[2109]; жду с нетерпением осени, чтобы выслушать музыку на мои слова.
–Милый Эмилий Карлович: вышел Рэйсбрук[2110] – и прелестно; обложка – совершенство; содержание – поразительно.
На днях еду к Тургеневым[2111], от них напишу Вам, и адрес сообщу. Прощайте, милый, милый Эмилий Карлович. Любящий Вас
Борис Бугаев.P. S. Мама кланяется Вам, Анне Михайловне[2112] и Ник<олаю> Карловичу; я приветствую всех.
РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 15.Датируется на основании пометы Метнера над текстом: «24/6 1910» (видимо, дата отправления на штемпеле с несохранившегося конверта).24 июля (6 августа) 1910 г. ПильницPillnitz – Elbe (Dresdnerstr. 56). 6/VIII 910.Дорогой милый Борис Николаевич! Не сочтите моего молчания за жестокую неотзывчивость. Я все время ждал от Вас (после Вашего отчаянного письма от 24/VI из Клина[2113]) уведомления, где Вы находитесь, и адреса Тургеневых, кот<орый> Вы обещали в этом письме немедленно мне выслать. Из Парижа я все равно не мог бы писать Вам[2114]: некогда было, и утомлялись мы каждодневно до крайности. Только что приехали сюда и основались прочно. Решил написать Вам в Мусагет; авось перешлют. На Ваше отчаянное письмо у меня нет иного ответа, как совет просьба требование, чтобы Вы овладели Вашим характером и сделали его достойным Вашего гения. О, конечно, Вы не «беспринципны»; таким Вы можете казаться только фанатикам вроде Эллиса, кот<орый> ведь и Ницше считает «беспринципным»; почему Вам, собственно говоря, вовсе на Эллиса и негодовать незачем. Говоря о характере, я имею в виду те черты Ваши (сами по себе вовсе не отрицательные, раз они налицо у человека обыкновенного), кот<орые> нарушили дистанцию между Вами и толпою. Не сердитесь на меня, а вспомните лучше последнее пятилетие и сообразите. В Ваше дарование я верю больше, чем в чье-либо в России (если не считать, конечно, Коли), и верю больше, нежели кто-л<ибо> в России. И люблю и понимаю Вас больше и, м<ожет> б<ыть>, глубже, чем все окружающие Вас. Уйдите в себя, замкнитесь, выработайте маску и трафарет в обращении со всеми (за исключением двух-трех друзей). Будьте более гордым, недоступным, менее любезным; подчините себя строгому внешнему режиму; постарайтесь полюбить женщин, если Вам не далась женщина[2115]. Судя по письмам Эллиса и Маргариты Васильевны[2116], в Москве настроение летом было не из важных. Все нервничают, томятся, швыряются в астрал и проч. Я крепко держусь, креплюсь; но пришлось много передумать личного слишком личного, много преодолевать; в Порнишэ были странные сны; ощущения наяву совсем исключительные, каких раньше никогда не было. Старался чтением отогнать наступавшие отовсюду странные и жутко отчетливые образы. Когда после ужина прогуливался один по плажу, то ко мне приставал некто из того мира, которого я назвал (Вы это оцените!) Хyмсти-Бyмбсти. Гладкий, извилистый, комичный, и нагло ритмичный: ху?мсти?-бу?мб / сти?ху?мсти? / бу?мбсти?ху?м / сти?бу?мбсти? / ху?мсти?бу?мб / и опять сначала. – Париж страшно утомил нас; мы пробыли всего 10 дней; перед тем мы купались в море, чтo при всей целительности тоже утомляет; в результате мы приехали сюда исхудавшие. Мы в полном восторге от Парижа; я не мечтал о таком великолепии, о таком всепроникающем вкусе, о таком органичном сосуществовании старого и нового; в Нюренберге только старое, а новое – ничтожно; в Париже собор Нотр Дам и дамская модная шляпка слиты воедино… Кстати, мода в Париже не имеет противного мне привкуса; во-первых, она не исключает индивидуализма в жизни, а как бы дает только удобную подкладку ему, а во-вторых, мода там естественна; она не довлеет. На вторую ночь в Париже мне снилось, будто сделано окончательное открытие в области платонизма; оказалось, что идеи есть ничто иное как шляпы парижанок. Пока до свиданья! Вскоре напишу еще. Приструньте Кожебаткина. Ведите себя более хозяином. Приласкайте Эллиса. Кланяйтесь Наташе, Асе и Тане[2117], а также всем мусагетам. Ваш Э. М.
РГБ. Ф. 25. Карт. 20. Ед. хр. 6. Копия: РГБ. Ф. 167. Карт. 5. Ед. хр. 16.Ответ на п. 185.15 (28) августа 1910 г. МоскваДорогой, близкий, бесконечно любимый Эмилий 
