Карлович,Не сочтите и Вы мое молчание за забвение; я молчал не потому, что забыл Вас, а потому что весь июнь залечивался от безумно проведенной зимы; единственная возможность работать над собиранием материала для книги была у меня[2118]; все же слова гасли; а слова, обращенные в письме, должны были бы отражать лишь одну внешнюю усталость; и ничего больше; я не хотел набрасывать на Вас тень своего утомления; потом же я уехал в Луцк и пробыл около шести недель там[2119], забыв все, не зная даже, где Вы; Кожебаткин писал о том, что от Вас получено письмо, но ввиду того, что я три недели почти каждый день собирался ехать в Москву, он письма не пересылал. Так мы и молчали друг с другом.
Милый, старинный друг, я отдохнул: я счастлив; дни, проведенные с Асей[2120], были для меня блеском, восторгом, песней; я утомился внешне; душа же крылата; хочется петь; хочется с улыбкой обнять мир; все время из Луцка я улыбался Вам, милый; через Асю я опять омытыми от слез глазами смотрю на мир; и мир – ясен; в Асе я нашел смысл и счастье жизни; бережно, тихо должен я созидать путь к ней. Мы близки друг другу: если у меня будет жена, то это будет – Ася, или никто; от полноты моей радости я улыбаюсь Вам, мой дорогой, неизменный друг – друг до смерти; помните эти слова; я пишу их сериозно. Все мое безумие прошлого года с Л. Д.[2121] и ее реминисценцией провалилось, как соблазн. Я теперь другой, у меня впереди – смысл жизни; Ася едет в Москву; будет здесь 5 месяцев; в эти пять месяцев мы решим, будет ли она моя на всю жизнь.
Как старинный друг, как милое, душе посланное, знаменье, и как старший брат Вы пишете: «Уйдите в себя, замкнитесь, выработайте маску…» и т. д. О, если б Вы знали, как Ваши слова откликнулись в душе моей: да, да, да. Я ухожу, замыкаюсь: я буду – властный. Если я еще на что- нибудь годен, я внимаю голосу судьбы, который так же обрекает меня на уединение и замкнутость, так же венчает меня быть властным, как призывают к тому же и Ваши слова: Вы, друг старинный: Ваши слова встретили меня тем же, чем встретила меня Москва. Приезжайте; узнаете.
Милый друг: все хорошо, слышите ли Вы меня; пусть будут безобразия, несогласия, нелепицы; как сон теневой, они скользнут по нашим лицам; через все тени, все ужасы жизни протягиваю Вам я руку, улыбаюсь Вам, милый: «Все хорошо: ничто не станет между нами, ибо с нами Бог».
Я живу в Москве вот уж пятый день[2122]; в Москве безобразно; я застал Эллиса в бреду и чаду; мы его теперь отходили; многое здесь тягостно; но лейт-мотив, проходящий сквозь все – «Lustige Geistlichkeit» (есть ли такое слово, на знаю)[2123]; и уютно; и в Москве слышатся уже, хотя лето, метельные песни Николая Карловича[2124]; и Николай Карлович – слышу его близко, близко, милого, близкого. От него возвращаюсь к Вам: «Старинный друг, к Тебе я возвращаюсь, весь побелев от вековых скитаний»…[2125] И от Вас, вместе с Вами поворачиваюсь к Асе; и там меня ждет тихая ласка и свет; дорогой: примите в душу свою Асю, такую одинокую, гордую, тихую, прекрасную, как приняли Вы когда-то, за что-то меня, ибо Ася – почти моя невеста; принимая ее, Вы принимаете меня; милый – будемте, немногие, вместе; этот год нам предстоит быть одной семьей, тихо уйти, властно сосредоточиться, быть одним с любовью и ожиданием; северная вьюга будет злиться, налетая на тихий оплот; зажжем же очаг и у пламени за кружкой доброго пива будем коротать мрак северной ночи, долгой ночи; скажем друг другу: «Да», доверчиво протянем руки; и, осыпанные звуками сонаты, мы будем неуязвимы, властны, стойки; и каменная маска нашей непроницаемости да отразит мрак.
Да будет!
Слышите ли Вы мою бодрость, верите ли Вы моей твердости; тучи еще остались, но душа сожгла все сомненья; звездная песня вошла в мою грудь вместе с к груди прижавшейся звездной ночью; звездная ночь покоится у меня на груди; и я – звездный, звездному своему брату говорю о звездах: они – с нами; пусть будем мы созвездием восходящим, и да здравствует «Мусагет»! Теперь годовщина его рождения[2126]; круг времени замкнут; замкнуто в нем все теневое, недоуменное этого года; а свободное, радостное поет песню все той же сказки…
–Теперь фактическое: «Гераклит» выходит[2127]; «Камена» печатается[2128]. Кожебаткин умоляет Вас вернуть хотя бы 2 корректурных первых листа «Музыки и модернизма»[2129], чтобы освободить шрифт; Гюнтер предлагает издать монографию о Георге (критическую с ритмическим исследованием по моему методу)[2130]; Кожебаткин перешлет Вам его письмо; Киселев живет под «Мусагетом»[2131]. Эллис прекрасен; между нами мир и тишина; Сизов – растет. Неллендер <так!> – тоже; Петровский – слушает Штейнера[2132]. А. Р. – в Москве[2133]. Наташа[2134] и Ася освобождены от д’Альгейма[2135]; они просятся в Мусагет. Сережа [2136] – толстеет. Наташа растет не по дням, а по часам. «Серебряный Голубь» пользуется вниманием публики и прессы. Восторженный фельетон был в «Утре России»[2137], сочувственный в «Голосе Москвы»[2138], брюзгливо-благосклонный – в «Русских Ведомостях»[2139]. «Арабески» печатаются мало-помалу[2140]. На
