— Вы имеете дело со мной, только со мной. Я вас спрашиваю, кто вы?
Тот молчал. Он натянул одеяло до подбородка и бросал на всех растерянные взгляды. Его маленькие закрученные усы казались совершенно черными на бледном лице.
Комиссар сказал:
— Так вы не хотите отвечать? Тогда я принужден буду арестовать вас. Во всяком случае, вставайте. Я начну вас допрашивать, когда вы будете одеты.
Тело задвигалось в постели, и голова прошептала:
— Но я не могу в вашем присутствии.
Блюститель закона спросил:
— Почему?
Тот прошептал:
— Потому… потому что… я совсем голый.
Дю Руа презрительно расхохотался, поднял валявшуюся на полу рубашку, бросил ее на кровать и крикнул:
— Ну… подымайтесь… Если вы могли раздеться при моей жене, я думаю, вы можете одеться при мне.
Потом он повернулся к нему спиной и отошел к камину.
К Мадлене вернулось ее хладнокровие, и, видя, что все погибло, она была готова на любую дерзость. Глаза ее горели огнем напускной, вызывающей смелости; она свернула кусок бумаги и зажгла, как для приема, все десять свечей в дешевых канделябрах, стоявших по углам камина. Потом она прислонилась к доске камина, приблизила к потухающему огню свою босую ногу, причем юбка ее, которая едва на ней держалась, слегка приподнялась, достала из розовой коробки папиросу, зажгла ее и закурила.
Ожидая, пока ее соучастник оденется, комиссар подошел к ней.
Она дерзко спросила:
— Что, часто вы занимаетесь этим ремеслом?
Он серьезно ответил:
— Возможно реже, сударыня.
Она презрительно улыбнулась:
— Очень рада за вас — некрасивое занятие.
Она делала вид, что не замечает, что не видит своего мужа.
Господин, лежавший в постели, тем временем поднялся и стал теперь одеваться. Он надел брюки, ботинки и, застегивая жилет, подошел к ним.
Блюститель закона обратился к нему.
— Ну, скажете ли вы мне теперь, кто вы?
Тот не ответил.
Комиссар сказал:
— В таком случае я вынужден буду вас арестовать.
Тогда человек внезапно вскричал:
— Не трогайте меня, моя личность неприкосновенна.
Дю Руа бросился к нему, словно желал его раздавить, и прошипел ему прямо в лицо:
— Мы вас застали на месте преступления… на месте преступления… Я могу вас арестовать, если захочу… да, я могу.
Потом, с дрожью в голосе, он сказал:
— Это Ларош-Матье, министр иностранных дел.
Полицейский комиссар отступил, пораженный, и пробормотал:
— В самом деле, сударь, скажете ли вы мне, наконец, кто вы такой?
Тот, наконец, решился и громко сказал:
— На этот раз этот негодяй не солгал. Я, действительно, Ларош-Матье, министр.
Потом, указывая рукой на грудь Жоржа, где виднелось, точно огонек, маленькое красное пятнышко, он сказал:
— И этот подлец носит на своем фраке орден Почетного легиона, который я ему дал.
Дю Руа побледнел, как мертвец. Быстрым движением он вырвал из петлицы коротенькую красную ленточку и бросил ее в камин.
— Вот цена орденам, которые даются такими мерзавцами, как вы.
Они стояли друг против друга, взбешенные, стиснув зубы, сжав кулаки: один — худой, с распущенными усами, другой — толстый, с закрученными усами.
