Женя и вполовину не так прекрасна, как на самом деле. Здесь она статуйна немножко, — застылые классические черты. Константину Егоровичу не удалось схватить жизни ее лица, синего огня глаз ее удивительных…
— Богиня! истинно богиня! — повторяла Маша.
Адель бросила на нее лукавый проницательный взгляд.
— А ведь вам хочется о чем-то спросить меня, да не решаетесь? — усмехнулась она.
— Я?., что?.. Почему вам кажется?.. Нет! — удивилась Маша.
Но Адель, без внимания к ее отрицанию, продолжала:
— Хорошо уж, плутовочка вы этакая, я пойду навстречу вашему вопросительному взгляду. Вас, не правда ли, удивляет, почему портрет Жени Мюнхеновой, да еще в обнаженном виде, помещается так почетно в будуаре такой строгой дамы, как наша милая Полина Кондратьевна? Очень просто: Женя Полине Кондратьевне немножко сродни… правда, седьмая вода на киселе, но все-таки… и почти воспитана ею… Ведь и с великим князем-то она познакомилась здесь, у нас в доме…
— Как? У вас в доме бывает великий князь?! — до мурашек по спине ужаснулась Маша.
— Очень часто, — равнодушно подтвердила Адель. — И не он один, многие из великих князей бывают. А этот… еще бы ему не навещать Полину Кондратьевну, когда покойный генерал был его сослуживец и боевой товарищ? Он к нам — запросто. Когда-нибудь вы с ним у нас встретитесь.
— Ой, Адель Александровна, что вы! Господи, как страшно! Да я, кажется, сквозь землю провалюсь…
— А вот я нарочно вас сведу, чтобы вы не воображали его сверхъестественным существом каким-то… Мужчина, как все, и очень простой, любезный, обходительный господин… Женя, — кивнула она на портрет, — была с ним очень счастлива. А он с того времени, как она его бросила, не может утешиться, все ищет замены, но… не так-то легко…
— Я думаю! — согласилась Маша, опять вглядываясь в портрет, — уже завистливыми, ревнивыми глазами.
Но Адель, с плутовской улыбкой, — фамильярным приятельским жестом — ударила ее по плечу.
— Вот увидит вас, влюбится и забудет Женю…
— Ну уж! Где мне! — вздохнула Маша. — Я, после этого портрета, буду стыдиться на себя в зеркало взглянуть…
— Уж будто? — смеялась Адель. — А вы хитрая, и напрашиваетесь на комплименты. Унижение паче гордости. Не поверю я, чтобы вы не понимали своей красоты. Вы, душечка, в своем роде стоите Жени. У вас с ней только разный тип. Она блондинка, вы темная шатенка, — вот и вся разница…
Маша сознавала, что Адель ей безбожно льстит, но слушать было приятно, а к красавице на полотне в ее маленьком глупеньком сердечке зашевелилось не очень-то дружелюбное чувство критического соперничества. Захотелось искать в совершенстве Жени недостатки, сказать о ней что- нибудь неприятное.
— И все-таки, — вымолвила Маша не без презрительного оттенка в голосе, — сколько она ни хороша, я не понимаю, как же ей не стыдно было так позировать?..
— Ну, это-то пустяки, — небрежно возразила Адель. — Вы в Петергофе бывали? дворцы осматривали?
— Сколько раз.
— Значит, должны были видеть портрет императрицы Елизаветы, когда она была маленькой великой княжною. Отец, Петр Великий, велел написать ее тоже совсем голенькой, чтобы все любовались, до чего она прекрасна…
— Да, но там маленькая девочка… бессознательный ребенок…
— А угодно вам взрослую, то на Невском, против Гостиного двора, на лотке у любого формовщика вы найдете гипсовую отдыхающую Венеру Кановы, то есть Полину Боргезе, сестру Наполеона Первого.
— Пусть так, но что же из того следует? Все-таки стыдно.
— Следует то, милая, что на настоящих высотах жизни красота перестает считаться с мещанскими предрассудками и не стыдится себя, а, напротив, эстетически гордится своей победительной силой…
— Ах да! Это — как в Греции… Фрина! — вспомнила Маша из запретного гимназического чтения страницу, целомудренно зачеркнутую в учебнике истории педагогической цензурой, а потому прочитанную гимназистками с особенным живым интересом.
Губы Адели тронула легкая насмешливая улыбка, которую она искусно скрыла.
— Вот именно, как Фрина пред судьями… А кстати: вам не случалось слыхать, что в Петербурге есть барышня, некая Юлия Заренко, до того похожая на «Фрину» Семирадского, что так и слывет в обществе Фриною?
— Неужели настолько хороша?
Адель пожала плечами.
— Как вам сказать? Конечно, хороша, но, по-моему, уж слишком захвалена и сама слишком много о себе воображает… Я вам покажу ее как-нибудь, она у нас бывает. Вы, на мой взгляд, гораздо лучше.
