Он был способен разговорить и немого и вытянуть на откровенность даже сотрудника Отдела Тайн. Сейчас же… Вы сами знаете, он очень слаб и встает с постели всего несколько раз в день. Донесения наших осведомителей, пресса и наши гипотезы — вот все, чем он может оперировать. Даже трижды гениальный ум неспособен выдать решение, не имея для него почти никаких исходных данных.
Но и он склоняется к мысли, что то, как видим ситуацию мы, да и все магическое сообщество, не имеет ничего общего с реальным положением дел. Альбус считает, и я с ним согласна, что министр в сложившейся для него ситуации триумфа поступает совершенно несвойственным для него образом. Слишком расчетливо. Слишком скромно. Слишком… правильно. Он ведет свою линию, как по нитке, а тот Фадж, которого мы все знаем, уже давно бы выкинул какой-нибудь идиотский фортель, вроде ареста большинства чистокровных аристократов с публичными судами или растрезвонивания в прессе всех своих победных реляций и дальнейших планов.
— Так он предполагает, что Фадж — вовсе не Фадж, а кто-то иной? Возможно, даже под оборотным зельем? — задал вопрос Стерджис Подмор.
— Не исключено… — неопределенно ответила МакГонагалл. — Очень даже не исключено, но Дамблдор все же склонен полагать, что, несмотря на то, как преподносит нам события пресса, центральной фигурой происходящего является именно Гарри Поттер.
— Похоже, профессор Дамблдор даже после постигшего его удара не утратил присущей ему ясности ума, — отчётливо произнес чей-то негромкий голос, и присутствующие, вздрогнув, как один, повернулись к лестнице, ведущей из холла вниз, в кухню — и вздрогнули ещё раз, узнав стоящего на нижних ступеньках юношу в тёмной накидке. — Я рад, что это так. Это очень хорошо.
— Гарри..? Ты..?
Повисшее в воздухе молчание, казалось, можно было резать ножом, как домашний пудинг.
Часто люди просто не замечают, как растут и изменяются их домашние питомцы или дети, но это сразу бросается в глаза пришедшим гостям, не видящим их ежедневно. Так и друзья Поттера, почти с самого начала жившие с ним под одной крышей, не замечали происходящих с ним постепенных перемен — так медленно и исподволь они накапливались. Но для Ремуса Люпина, мистера Уизли, Минервы МакГонагалл и их товарищей эти перемены оказались настоящим шоком. Взрослые маги таращились на парня с тем же выражением, что и школьники-первокурсники на первую в своей жизни трансфигурацию стола в свинью, одновременно узнавая и не узнавая гостя.
Это был уже почти другой человек. И дело заключалось отнюдь не в том, что Гарри еще немного подрос и раздался в плечах. Внешне Поттер почти не изменился, но его облик, как рамка, контур или абрис, был теперь заполнен содержимым, разительно отличным от прежнего. Отличным, незнакомым и даже немного настораживающим для рассматривавших Гарри опытных волшебников и колдуний.
Зелень глаз, очень явственно напоминавшая цвет смертельного проклятия, пронзительная, темная глубина чуть расширенных зрачков, складки у рта, поворот головы… Сама аура, исходящая от молодого мага, который уже некоторое время находился в комнате, но присутствия которого никто не почувствовал, пока он не заговорил, никак не могла принадлежать тому студенту Гриффиндора, каким его знали члены Ордена.
Ни у кого из находящихся в комнате его бывших учителей, наставников и просто старших волшебников, несмотря на весь их опыт и возраст, даже язык не повернулся потребовать, как раньше, у этого нового Поттера немедленных объяснений, где он пропадал, отчитать за самовольство, упрекнуть в глупости и необдуманности поступков, в наказание отправить его наверх, в комнату, дожидаться решения взрослых и уж тем более — попытаться как-либо воздействовать на него иначе.
— Да я это, я… — с лёгкой иронией подтвердил Гарри и поочередно вежливо поздоровался со всеми присутствующими: — Профессор МакГонагалл, мистер Уизли, мистер Люпин…
Минерва машинально проверила незримые силовые нити магии оповещения, идущие от двери и коридора: одному только «Фиделиусу» тут давно уже не доверяли. Но странное дело — они по-прежнему были активны, однако их словно бы накрыло каким-то толстым одеялом, заглушающим любой сигнал.
А гость прошел немного вперед и, спокойно улыбнувшись, сказал:
— Вообще-то я пришел сюда, чтобы повидаться с профессором Дамблдором, но краем уха услышал ваш разговор и подумал, что могу ответить на ваши вопросы. Не на все, разумеется, но все же…
— Мистер Поттер, где вы находились так долго? — тут же напористо спросила Минерва МакГонагалл — это дал о себе знать инстинкт преподавателя, а Поттер, как бы он не изменился, все же шесть лет был её учеником.
— Я учился, профессор, — ответил Гарри, одарив бывшего декана таким пронзительным взглядом, что МакГонагалл вздрогнула и даже чуть подалась назад. — Проходил программу, несколько отличную от той, что изучается в Хогвартсе. Где и какую — не спрашивайте, я не отвечу, но, судя по результатам, многое из нее я усвоил весьма неплохо.
— Но как ты оказался под крылом у Фаджа? — задал вопрос более практичный Шеклболт, а Ремус Люпин кивнул, как бы присоединяясь к вопросу.
— Кто у кого оказался под крылом — это еще надо уточнить, — хмыкнул Гарри и по тому, как мгновенно обменялись взглядами члены Ордена Феникса, понял, что подтвердил кое-какие их догадки и предположения. И решил пойти еще дальше. — Да, как бы это странно для вас ни звучало, именно я дергаю министра за ниточки, а вовсе не наоборот.
