или звания друг друга, вступают в изощренное состязание интересов.
У Коэна была собственная теория насчет того, почему ФБР так быстро деградировало. Он полагал, что, возможно, ненамеренное вмешательство Арона и Леви каким-то образом вывело Колбена на след проводящейся уже восьмой год операции «Иона» по внедрению израильских «кротов» в американские контрразведывательные агентства. В триумфальной эйфории, последовавшей за Шестидневной войной, в Тель-Авиве созрел план подключиться к основным каналам американской разведки, сажая платных информаторов на ключевые позиции. С помощью конкурирующих групп Моссад проанализировал и выяснил, какие именно информационные каналы ФБР самые важные. Кроме того, приводились доводы о необходимости захвата основных источников сведений ФБР по внутренним делам Соединенных Штатов – особенно досье на крупных политических лидеров, которые Бюро собирало в собственных интересах начиная с эпохи Дж. Эдгара Гувера. Эти досье могли бы оказаться бесценным рычагом в урегулировании будущих кризисов, когда Израилю потребовалась бы помощь конгресса США.
Тогда эту операцию сочли слишком рискованной, но так продолжалось лишь до ужаснувшей всех войны Судного дня, которая показала перестраховщикам в Тель-Авиве, что сохранение Израиля возможно лишь при получении доступа к такой совершенной и всеобъемлющей разведке, какой владеет только Америка. Операция по внедрению своих агентов началась одновременно с назначением Джека Коэна на пост главы отделения Моссада в Вашингтоне в 1974 году. Теперь эта операция под кодовым названием «Иона» оказалась тем самым китом, который поглотил Моссад. На этот проект было потрачено неимоверное количество денег и времени: сначала для того, чтобы расширить операцию, а затем – чтобы обеспечить ее необходимым прикрытием. Израильские политики жили в постоянном страхе, что американцы раскроют «Иону» в тот самый момент, когда поддержка Соединенных Штатов окажется для страны решающей. Бо?льшая часть сведений, поступавших из Вашингтона, не могла быть использована уже по той причине, что это обнаружило бы существование подобной операции. Коэну казалось, что Моссад начинал действовать как классический любовник, страшащийся того дня, когда его измена будет раскрыта, и так страдающий от усталости и угрызений совести, что сам страстно желает разоблачения.
Коэн задумался о возможных вариантах. Он мог либо продолжить свое сотрудничество с Солом и Натали, сохраняя формальную дистанцию между Моссадом и их непонятной любительской затеей и дожидаясь, что из этого выйдет, либо же вмешаться на настоящем этапе. По крайней мере, заставить группу Западного побережья занять более активную позицию. Он не стал говорить Солу, что фермерский дом начинен подслушивающими устройствами. Коэн мог распорядиться, чтобы тройка из его лос-анджелесской команды установила фургон с аппаратурой под прикрытием леса в миле от дома, и поддерживать с ними связь по совершенно безопасным каналам. Это означало бы активно задействовать в операции по меньшей мере с полдюжины агентов Моссада, однако другого пути Коэн не видел.
Сол Ласки говорил, что больше не станет дожидаться спасительной кавалерии, но в этом случае она подключится без его ведома. Коэн пока не видел связи между операцией «Иона» и контактами Барент – Колбен, между отсутствующим и, возможно, мифическим оберстом Ласки и всем тем безумием, которое творилось в Вашингтоне и Филадельфии. Но что-то явно происходило. И он выяснит, что именно. А если ему придется столкнуться с возражениями начальства, что ж, пусть будет так.
У Коэна была с собой единственная небольшая сумка, но он сдал ее в багаж, поскольку в ней был пистолет. Да уж, таможня – это всегда лишняя головная боль.
И он подумал, что решил правильно, когда, получив свою сумку, вышел из здания аэропорта в Далласе и направился к долгосрочной стоянке, где оставил свой старый синий «шевроле».
«Надо позвонить Джону или Эфраиму в Лос-Анджелес, предупредить их о ферме и распорядиться, чтобы они прикрывали Ласки и девушку, – подумал Коэн. – По крайней мере, у них будет поддержка, что бы они там ни затевали».
Он протиснулся к своей машине, открыл дверцу и швырнул сумку на пассажирское сиденье. За его спиной в узком проходе появился кто-то еще, он раздраженно оглянулся, мол, могли бы подождать, пока он не даст задний ход…
Дальше Коэну потребовалась секунда, прежде чем в нем возобладали древние инстинкты. И еще секунда ушла на то, чтобы рассмотреть в тусклом свете лицо приблизившегося человека. Это был Леви Коул.
Уже вспомнив, что его пистолет запрятан под бельем в сумке, Коэн продолжал бесцельно шарить в кармане своей куртки. Потом он выкинул вперед руки в защитном жесте, хотя тот факт, что перед ним стоял Леви, и вызывал у него некоторое смятение.
– Леви?
– Джек!
То был крик о помощи. Молодой агент исхудал и был очень бледен, словно провел несколько недель в подвале без воздуха. Зрачки расширены, взгляд пустой. Он поднял руки, будто желая обнять Коэна, однако тот уперся ладонью в грудь агента, останавливая его.
– Что происходит, Леви? – спросил он. – Где ты был?
Леви Коул был левшой. Коэн забыл об этом. Короткое выкидное лезвие вдруг блеснуло в его руке. Движение было быстрым и незаметным, как мгновенно прокатившаяся судорога. Лезвие ножа, пройдя под ребрами, вонзилось Коэну в сердце, и тело шефа Моссада тут же обмякло.
Леви усадил Коэна на место водителя и оглянулся. Сзади к «шевроле» подъехал лимузин, закрывая обзор. Он вынул бумажник Коэна, достал из него деньги и кредитные карточки, обыскал карманы куртки и сумку, вытряхнув одежду на заднее сиденье. Из машины он вышел с пистолетом, авиабилетом,
