Лермонтов и христианство

С. Н. Филиппов в статье «Лермонтов на Кавказских водах» (журнал «Русская мысль», декабрь 1890 г.), описывает Мартынова как очевидец, подтверждая острую наблюдательность насмешливого поэта: «Тогда у нас на водах он был первым франтом. Каждый день носил переменные черкески из самого дорогого сукна и всё разных цветов: белая, черная, серая и к ним шелковые архалуки такие же или ещё синие. Папаха самого лучшего каракуля, черная или белая. И всегда всё это было разное – сегодня не надевал того, что носил вчера. К такому костюму он привешивал на серебряном поясе длинный чеченский кинжал без всяких украшений, опускавшийся ниже колен, а рукава черкески засучивал выше локтя. Это настолько казалось оригинальным, что обращало на себя общее внимание: точно он готовился каждую минуту схватиться с кем-нибудь… Мартынов пользовался большим вниманием женского пола. Про Лермонтова я этого не скажу. Его скорее боялись, т. е. его острого языка, насмешек, каламбуров…». Легко видеть, что Мартынов, появляясь на людях каждый раз в новом убранстве, – и в самом деле являл собой потешное зрелище. Но это было не только смешно.

Напомню, Россия в то время находилась в состоянии войны с горскими племенами. И ходить отставному майору в одежде врага было, мягко говоря, предосудительно. Понятия честь русского офицера и честь мундира в русской армии были нераздельны. Хотя само собой понималось, что первенство принадлежит здесь всё же не мундиру, а человеку. Воинская честь – это состояние духа, закреплённое присягой, а мундир лишь видимое оформление этого состояния. Мундир может быть отставлен в гардероб или висеть на спинке кресла – это не убавит чести его обладателя, ибо первично состояние духа. Выход в отставку не отменяет вышеуказанных соотношений: мундир просто не декларирует это состояние. Ибо, сняв его, человек не перестаёт быть носителем воинского духа, теперь уже в гражданской его ипостаси, особенно, если отставной офицер остаётся в «прифронтовой полосе». Однако понимание этих вещей, по всей видимости, было недосягаемо для Мартынова. Он «смело» дефилировал в своём наряде по улицам города и даже был принят в домах местной русской знати. Причём – безнаказанно (!), что тоже вызывает удивление. Военное начальство вполне могло и должно было выслать из города незадачливого отставника. Уже одно только шутовское предпочтение русского мундира «мундиру» врага говорит о психологическом предательстве Мартынова, демонстративно облачавшегося в некудышный образ противника. Представим себе, что советский аналог Мартынова появился бы в форме офицера Вермахта в регионе боёв, скажем, в 1942 г.

Его по законам военного времени тотчас расстреляли бы. Однако Мартынов ходил – и всё это сходило ему с рук. «Протест» местного общества проявлялся лишь в том, что обитатели «домов» беззлобно посмеивались над «опасным чеченцем». Не таково было отношение к клоунаде Мартынова со стороны Лермонтова. Активный участник боевых действий против местных племён, он не мог остаться безучастным к психологически и морально предательскому поведению «майора». Потому, «стращая» дам, Лермонтов не упускал случая называть Мартынова «горцем» – на всякий лад, всегда с изюминкой и никогда со злостью, поскольку предмет насмешек не стоил серьёзного к себе отношения.

Завязка трагедии произошла вечером 13 июля 1841 г. в доме генерала Верзилина.

В зале просторного дома Верзилиных на диване сидели и оживленно беседовали Лермонтов, дочь хозяйки Эмилия Александровна и Лев Сергеевич Пушкин – младший брат великого поэта. Князь С. Трубецкой играл на фортепиано в углу большого зала. Около фортепиано стояли и разговаривали Надежда Петровна Верзилина и Мартынов в своем «устрашающем» наряде. Лермонтов, повернувшись к собеседнице, сказал ей в шутку, чтобы она была осторожна с этим опасным «горцем с большим кинжалом», который может убить.

Надо же было случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово «кинжал» раздалось по всей зале. «Горец с большим кинжалом», давно уже вошедший в свою роль, не замедлил «взорваться», заявив, что он долго терпел оскорбления (опять же: оскорбления чего?) господина Лермонтова и терпеть их больше не намерен, после чего в тот же вечер последовал вызов.

Нельзя не заметить, что не только наряды Мартынова, но и обида его была смешна. Уж коли ты гордишься своей черкеской и кинжалом, то замечания на этот счёт воспринимай, как похвалу себе. Однако Мартынов, хоть и глуп был, но не на столько, чтобы не понимать всю надуманность своей «униформы». Его тщеславие не могло вынести насмешки над тем, чего изменить он был не в состоянии. Подлость же «горца с большим кинжалом» явила себя в условиях поединка и его проведении.

Лермонтов был бесстрашный человек и прекрасный стрелок: он с десяти шагов загонял из пистолета пулю в пулю. Сослуживцы Лермонтова и сам Мартынов знали об этом. Знал последний и то, что поэт не будет стрелять в него. Дуэль, даже и при бескровном её исходе, была самоубийственной для Лермонтова. Он знал, что все его мечты об отставке и литературной деятельности окончательно рухнут: Николай I, ненавидевший поэта, найдёт возможность поставить крест на «строптивце». Всё это позволило Мартынову «смело» настаивать на самых жестоких условиях дуэли: стреляться до 3-х раз (!) при барьерах в 15 шагов (10,5 метра). Таковые условия ставились только при тягчайшем оскорблении, чего в данном случае не было. Васильчикову можно верить, когда он писал: «Мы… были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут… ужинать». Лермонтов, надо полагать, тоже не принимал всерьез предстоящую дуэль. Наверное, по этой причине на месте поединка, впротиву правил, не оказалось врача и обязательных для дуэли средств транспортировки в случае ранения одного или обоих участников. Несуразицу не проясняют письменные свидетельства участников трагедии уже потому, что Мартынов и секунданты по взаимной договорённости стремились по возможности снизить наказание за дуэль, запрещённую законом.

Ещё одна деталь. Когда перед дуэлью началась буря, то Мартынов, стремясь поскорее закончить «дело», настоял на немедленном проведении дуэли. То есть в нарушение правил, не дожидаясь секундантов поэта, которыми были его друзья Столыпин, Трубецкой и, может быть, Дорохов. Ввиду непогоды они на какие-то минуты не успели подъехать к месту до начала дуэли. Столыпин и Трубецкой никак не