И всё же изыскания разношерстных и разномастных психоаналитиков вряд ли способны дать понимание природы творчества, тайна которого непостижима, ибо сакральна, то есть выходит за пределы логических и научно-философских построений. Опыт тех, кто работает в сфере творчества, говорит о том, что
Поскольку вышнее озарение, проявляя себя неожиданно, зависит от факторов внутреннего и внешнего плана, включающих в себя в том числе местный политический или культурный «климат». Словом, озарение вовсе не обязательно посещает человека в праздничном «духовном антураже», «с улыбкой на устах» и прочее, но чаще – в процессе каждодневного изнурительного труда и подчас на грани нервного истощения (Лютер, Кьеркегор, Ван Го г, Врубель). Принципиально не завися от сферы и специфики приложения, творчество разнится лишь в формах и средствах проявления. Потому поэзия, изобразительное искусство, музыка и архитектура одинаково подпадают как под её «законы», так и «беззаконье».
В частности, широта и глубина одарённости Лермонтова даёт основание полагать её следствием
XVI. Дуэль могла не состояться, причём, если можно так выразиться,
В мае злополучного «сорок первого» Лермонтов и Столыпин ехали в свой полк. На этом пути оба приятеля встретились с направляющимся в Пятигорск П. И. Магденко. В разговоре с ними Магденко, в тот вечер случайно оказавшийся в роли «Чёрного человека», своими рассказами об удовольствиях Пятигорска спровоцировал Лермонтова отклониться от маршрута. В своих воспоминаниях Магденко говорит об этой встрече:
«Солнце уже закатилось, когда я приехал в город или, вернее, только в крепость Георгиевскую. …Вошедший смотритель на приказание Лермонтова запрягать лошадей отвечал предостережением в опасности ночного пути. Лермонтов ответил, что он старый кавказец, бывал в экспедициях и его не запугаешь. Решение продолжать путь не изменилось и от смотрительского рассказа, что позавчера в семи верстах от крепости зарезан был черкесами проезжий унтерофицер. Я с своей стороны тоже стал уговаривать лучше подождать завтрашнего дня, утверждая что-то вроде того, что лучше же приберечь храбрость на время какой-либо экспедиции, чем рисковать жизнью в борьбе с ночными разбойниками. К тому же разразился страшный дождь, и он-то, кажется, сильнее доводов наших подействовал на Лермонтова, который решился-таки заночевать. Принесли, что у кого было съестного, явилось на стол кахетинское вино, и мы разговорились. Они расспрашивали меня о цели моей поездки, объяснили, что сами едут в отряд за Лабу, чтобы участвовать в «экспедициях против горцев». Я утверждал, что не понимаю их влечения к трудностям боевой жизни, и противопоставлял ей удовольствия, которые ожидаю от кратковременного пребывания в Пятигорске, в хорошей квартире, с удобствами жизни и разными затеями, которые им в отряде, конечно, доступны не будут…
На другое утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратясь к последнему, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал еще несколько имен); поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему? – быстро спросил
Лермонтов. – Там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему нечего, ничто нам не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск». С этими словами Лермонтов вышел из комнаты. На дворе лил проливной дождь. Надо заметить, что Пятигорск стоял от Георгиевского на расстоянии сорока верст, по тогдашнему – один перегон. Из Георгиевска мне приходилось ехать в одну сторону, им – в другую.
Столыпин сидел, задумавшись. «Ну, что, – спросил я его, – решаетесь, капитан?» – «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд. Вон, – говорил он, указывая на стол, – наша подорожная, а там инструкция – посмотрите». Я поглядел на подорожную, которая лежала раскрытою, а развернуть сложенную инструкцию посовестился и, признаться, очень о том сожалею.
Дверь отворилась, быстро вошел Лермонтов, сел к столу и, обратясь к Столыпину, произнес повелительным тоном:
«Столыпин, едем в Пятигорск! – С этими словами вынул он из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: – Вот, послушай, бросаю полтинник, если упадёт кверху орлом – едем в отряд; если решеткой – едем в Пятигорск. Согласен?».
Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен, и к нашим ногам упал решеткою вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск, в Пятигорск! позвать людей, нам уже запрягли!». Промокшая до костей, компания прибыла-таки в Пятигорск, говорит рассказчик.
Второе нарушение Лермонтова оказалось последним.
Он собирался уже уезжать из Пятигорска и 12 июля 1841 г. (за день до вызова) предъявил в Пятигорское комендантское управление свою подорожную к выезду в свой полк в Темир-Хан-Шуру. Этому помешали события последних дней, которые показали, что и безличность в лице Мартынова может стать «исторической фигурой».
Отставной майор Мартынов в то время находился в Пятигорске. Его военная карьера не удалась и он, по сути, бездельничал, навязывая своё присутствие недавним сослуживцам и знакомым.
По общему мнению, будучи недалёким и даже глупым человеком, он по прихоти своей скудной фантазии во всём старался походить на «чеченца». В этих целях он рядился в бешмет и черкеску, на которой по обеим сторонам груди были нашитые газырницы – карманы с мелкими отделениями, в которые вкладывали газыри – деревянные трубочки для патронов. Черкеску он, «по-чеченски», подпоясывал узким поясом, на котором висел огромный кинжал. Убранство новоявленного «горца» довершала шапка из овчины, скроенная папахой.
