думали, что поединок начнётся при набирающей силу грозе, явно проливном дожде, и уж тем более до их приезда. Но Мартынов торопил Лермонтова, и тот принял дуэль лишь при двух – и то, не своих – секундантах. Поскольку Лермонтов заранее отказался от своего выстрела, то, по сути, это был не поединок, а убийство.
Боевой товарищ Лермонтова Руфин Дорохов – отчаянный дуэлянт, знавший все правила дуэли, – с негодованием отозвался на случившееся: «Это была не дуэль, а убийство».
Подытоживая случившееся, Дорохов назвал Мартынова «презренным орудием» убийства поэта!
Замечание Дорохова стоит многих справок, ибо один из самых опытных русских офицеров, принимавших участие в кавказских войнах, был человек исключительной храбрости, по замечанию очевидца: «…даже на Кавказе среди отчаянно храбрых людей поражавший своей холодной, решительной смелостью». По определению А. В. Дружинина, Дорохов был «из породы удальцов», воспетых Денисом Давыдовым. Отличаясь на поле боя непоколебимым мужеством, Дорохов ценил в Лермонтове такие же качества.
Р. Дорохов в письме к М. Ю. Юзефовичу от 18 ноября 1840 г. писал о Лермонтове: «Славный малый – честная, прямая душа – не сносить ему головы. Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах. Какое-то чёрное предчувствие мне говорило, что он будет убит… Жаль, очень жаль Лермонтова, он пылок и храбр…».
Будучи намного старше Лермонтова, Дорохов имел скромный чин унтер-офицера, так как за участие в дуэлях и несдержанный характер не раз лишался офицерских погон. Казалось, и с Лермонтовым у него не сложатся отношения, так как и Дорохов поначалу увидел в поэте лишь заносчивого юношу. Однажды, при выяснении отношений между ними дело едва не дошло до поединка, но жизнь под чеченскими пулями быстро сблизила их.
Наиболее правдоподобным представляется описание дуэли и отношение к ней, которое дал современник поэта А. Я. Булгаков (хоть и «сплетник», но всё же сенатор):
«Когда явились на место, где надобно было драться, Лермонтов, взяв пистолет в руки, повторил торжественно Мартынову, что ему не приходило никогда в голову его обидеть, даже огорчить, что всё это была одна только шутка, а что ежели М<артынова> это обижает, он готов просить у него прощение не токмо тут, но везде, где он только захочет!.. «Стреляй! Стреляй!» – был ответ исступленного Мартынова. Надлежало начинать Лермонтову, он выстрелил на воздух, желая кончить глупую эту ссору дружелюбно. Не так великодушно думал Мартынов, он был довольно бесчеловечен и злобен, чтобы подойти к самому противнику своему, и выстрелил ему прямо в сердце. Удар был так силён и верен, что смерть была столь же скоропостижна, как выстрел. Несчастный Лермонтов тотчас испустил дух! Удивительно, что секунданты допустили Мартынова совершить его зверский поступок. Он поступил противу всех правил чести и благородства и справедливости. Ежели он хотел, чтобы дуэль совершилась, ему следовало сказать Лермонтову: извольте зарядить опять ваш пистолет. Я вам советую хорошенько в меня целиться, ибо я буду стараться вас убить. Так поступил бы благородный, храбрый офицер, Мартынов поступил как убийца. Он посажен в острог, а секунданты на гаубтвахту. Одно обстоятельство еще более умножает вину Мартынова. Убив Лермонтова и страшась ожидавшей его судьбы, он хотел бежать… бежать и куда же? К чеченцам, нашим неприятелям. Он был пойман на дороге и отдан военному начальству. Армия закавказская оплакивает потерю храброго своего офицера, а Россия одного из лучших своих поэтов». В письме к А. И. Тургеневу А. Я. Булгаков передал слова князя В. С. Голицына о Лермонтове: «Россия лишилась прекрасного поэта и лучшего офицера. Весь Пятигорск был в сокрушении, да и вся армия жалеет об нём».
Примечательно упоминание А. Я. Булгакова о бегстве Мартынова к неприятелю. Оно не находит подтверждения в других источниках, однако свидетельства дипломата, сенатора и московского почт-директора, по долгу службы обязанного быть хорошо информированным, по всей видимости, имеют под собой основания. Мартынов, не отличавшийся ни умом, ни верностью отечеству, с перепугу и впрямь мог «сигануть» куда-нибудь в горы – «к своим».
Примечания к части I
1. П. Я. Чаадаев. Философические письма. Полное собрание сочинений и избранные письма. Том. 1. – М.: Наука. 1991. С. 320–441.
2. А. Фрер. Беседы с Майолем. С. 42.
3. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20. С. 369.
4. К тому времени Римская империя трещала по всем швам: столетняя эпоха «солдатских императоров» (193–284) была сплошной чередой убийств и самоубийств. Эдикт Каракаллы (212 г.) открыл римское гражданство для свободнорождённых; впоследствии оно стало достоянием вольноотпущенников, затем варваров, рабов, евреев и пр. Римское общество становилось этнически полигамным. Достигнув статуса мегаполиса, Рим перестал быть «столицей мира». С III века его население начало резко уменьшаться, приняв масштабы катастрофы «римского мира».
5. Всемирная история. Изд. А. А. Каспари. С.-Петербург, 1902. Т. I. С. 378–379.
6.
7. Так, древние христианские писатели с негодованием рассказывали о том, что римский полководец Стилихон (дело было в конце IV в.) воспользовался праздником для нападения на христиан-готов. Хотя – отдадим должное «кощунству» полководца – вестготы были отброшены, Италия освобождена, а Стилихон с императором торжественно вступили в Рим.
8.
