полковниками, как и ой сам. Комната была большая, светлая, с окнами, выходящими в сад. В ней стояло пять походных кроватей, «гинтеров», стол и большое трюмо. Мне поставили шестую походную кровать. В соседнем доме квартировали семейные офицеры, тоже сослуживцы отца. Их жены организовывали нечто вроде «офицерского собрания», или точнее, «pansion de familie», в котором и столовались все пять полковников.
Отец поручил меня дамам, с просьбой «откормить», а во всем остальном предоставил самому себе. Одной из хозяек этого пансиона была жена капитана Рыкалова.
Это была молодая женщина, бесспорно, красивая, но как мне показалось, достаточно глупая и легкомысленная. У мужа ее было нездоровое, желтовато-бледное лицо и выражало оно постоянное сдержанное раздражение.
Я скоро заметил, что у отца с Екатериной Николаевной существуют отношения более интимные, чем простое знакомство.
Отец был небольшого роста, но был сухощав и строен, у него было очень мужественное, благородное лицо горца. Он был брюнетом, но у него были чудесные синие глаза.
Всю свою жизнь он очень нравился женщинам.
В этот период ему было сорок с небольшим, но выглядел он очень молодо, и потому казался совсем молодым полковником с беленьким георгиевским крестом на гимнастерке и с георгиевским темляком на золотом оружии.
Я скоро убедился, что не ошибся насчет интимных отношений отца с Рыкаловой.
Как-то днем, дверь в нашу комнату была открыта. Она выходила в прихожую, двери других комнат были распахнуты в сад. Все ее обитатели, кроме меня, были на службе. Я лежал на кровати с книгой.
Я услышал острожные легкие шаги и в прихожей кто-то тихо произнес:
— Боря!
Я не успел пошевелиться, как в комнату впорхнула Екатерина Николаевна. Увидев меня, она страшно смутилась:
— Ах, вы здесь, Юра! Я думала, что никого нет и пришла посмотреть в трюмо на мое новое платье.
Я вскочил с кровати, тоже не менее смущенный. На ней, действительно, было прелестное новое легкое летнее платье. Бедра у нее были высокие, ноги очень стройные, высокой, но не большой была и грудь. Она повертелась перед зеркалом, поблагодарила меня и исчезла.
В этот период мы не были с отцом еще по-настоящему близки — это пришло позже. В детстве я его скорее боялся, он мне казался чересчур строгим и сухим. И вот в «один прекрасный вечер» на пороге дома появился Борис.
Он узнал о моем приезде от общих знакомых. Ну, естественно, мы бросились друг другу в объятия, хотя два года тому назад расстались с Борисом с тяжелым чувством. Наша дружба неоднократно подвергалась испытанию и виной была вспышка моей безрассудной эмоциональности.
Здесь снова мне придется возвращаться к кадетским годам.
Февральскую революцию мы приняли с Борисом восторженно. Возбуждение учащейся молодежи доходило до экзальтации. Весна природы, весна жизни, весна свободы слились в один ликующий праздник. Однако далеко не все наши сверстники разделяли это ликование. Корпус был казенным заведением и воспитание в нем зиждилось на казенной идеологии: за веру, царя и отечество. Кроме того, корпус был военным и закрытым заведением. Громадное большинство в военной среде эту идеологию исповедовало вполне искренне. С ней была связана традиция военной славы. Из поколения в поколение эти чувства впитывались с молоком матери. Это «служение царю и отечеству» подкреплялось и окриком — «не рассуждать!».
Однако уже после 1905 года эта идеология начала трещать по швам. Среди наиболее образованного, читающего кадрового офицерства появились люди, настроенные не только либерально, но и революционно. Чем ближе приближалась Россия к революции, тем эти настроения становились сильнее.
Я мог то наблюдать в моей собственной семье, в широком смысле этого слова.
Родионовы
Дядя Коля (Николай Николаевич Родионов) был сверстником отца и его школьным товарищем по Псковскому кадетскому корпусу (Н.Н.Родионов — брат матери Юрия Софиева— Н.Ч.). Накануне войны 14 года оба они были капитанами артиллерии. Если отец, вообще, был далек от политики и всецело отдавал себя своему любимому артиллерийскому делу — был он совершенно равнодушен к религии и не склонен был произносить и каких бы то ни было пышных сентенций по поводу монархических чувств, во всяком случае, в семье мы, дети, этого никогда не слышали — то дядя Коля был совершенно иным человеком.
Еще будучи молодым офицером и женившись — против воли бабушки — на Вере Николаевне Сазоновой, он попал в студенческую среду ее родственников и очень живо воспринял революционные идеи.
Он не стал революционером-профессионалом, не ушел из армии, и продолжал служить. Как большинство Родионовых, он был высоким статным красавцем, умным и смелым в выражении своих взглядов. И за ним установилась кличка «красного», «социалиста». Это не мешало ему служить и нормально
