– Думаешь, не смогу?
Ответить не успеваю – она складывает бумажку с осколками и выходит на улицу. Я остаюсь сидеть – тело как будто налилось тяжестью. Мертвая бабочка так и лежит на марле. Осторожно кладу ее на ладонь. Рука влажная, и пыльца липнет к коже. Бросаю бабочку в мусорную корзину, но мятые крылья притягивают взгляд, и я закапываю ее поглубже в скомканные листки с математическими вычислениями.
Во дворе Мари нет. Мистер Замора сидит на стуле у закрытой двери мастерской.
Ко мне подходит Луко.
– Она там. Он сказал, что не выпустит ее, пока все не будет сделано. Сестре Терезе надо бы написать в Манилу.
Но ведь Мари тогда могут отправить в работный дом.
Луко кладет руку мне на плечо.
– Думаю, он скоро успокоится.
Повар возвращается к костру. По-моему, мистер Замора уже вполне спокоен и даже улыбается, хотя глаза все равно остаются мертвыми. Кидлат топает ко мне с двумя мисками лапши. Мы садимся вдвоем на землю возле входа в приют и смотрим на мастерскую.
На темном небе уже проступают звезды, когда мистер Замора встает наконец со стула, открывает дверь и входит в мастерскую. Через несколько секунд оттуда выходит Мари, бледная, с опущенной головой. Я торопливо поднимаюсь и ковыляю к ней на онемевших ногах, нашпигованных крошечными иголочками. Мистер Замора закрывает дверь.
– Ну что? – спрашиваю я. Вид у Мари изможденный, она спотыкается. – Что случилось?
Устала? Отчего? Она провела в мастерской не больше двух часов.
– Немного голова кружится. – Вокруг нас собираются другие дети, и Мари еще ниже опускает голову. – Пойдем к скале?
Я обнимаю ее и вполголоса объясняю другим, что она не очень хорошо себя чувствует, что ее тошнит. Любопытные отступают. Только Кидлат тянется за нами, но я качаю головой, и он отстает и сует в рот большой палец.
Идем медленно, а когда добираемся до обрыва, Мари без сил валится на землю и делает три глубоких вдоха.
– Уф, вот так лучше.
– Так что произошло? Отчего головокружение?
Мари поворачивается на бок.
– В той комнате нет окон, и там у него все химикалии. У меня в голове все как будто плещется.
Я вспоминаю, как у меня закружилась голова от запаха хлороформа.
– Ужас.
– Да, вонь страшная. А что касается банки, то собрать ее невозможно. Тут ты была права.
– Не надо было мне это говорить. Извини. – Я начинаю извиняться, но она усмехается.
– Ничего. Просто меня раздражает, когда люди считают, что я не могу что-то сделать из-за руки.
Накатившая волна облегчения смывает и уносит давивший мне на грудь камень тревоги.
– Хоть что-то ты сделала?
– Ничего, – фыркает Мари. – Он сказал, что мне надо попробовать завтра, но я знаю, что никогда с ней не справлюсь. И никто не справится. Рано или поздно ему надоест ждать, и он просто купит новую морилку. Без
Хочу спросить, что Мари думает по поводу его угрозы отправить ее в работный дом, но поднимать эту тему сейчас, когда она только-только пришла в себя, не хочется. Мы сидим и слушаем мерный шум моря, пока звон колокольчика сестры Терезы не призывает нас вернуться.
Пожар
После ланча Мари снова отводят в мастерскую. В последний момент я успеваю сунуть ей в карман апельсин. Кидлат делает то же самое. Спасибо, шепчет она одними губами и исчезает на все утро. Мысли разбегаются, я не могу сосредоточиться на уроке математики и даже неправильно отвечаю на вопрос сестры Терезы, хотя задание совсем простое и справиться с ним мог бы даже Кидлат.
Вечером мы с ним снова занимаем тот же наблюдательный пункт, и едва мистер Замора открывает дверь, я спешу к Мари. Глаза у нее сияют, и руку она держит как-то странно, на животе, словно ей больно.
– Что у тебя с…
Мари хватает меня за локоть.
– Быстрее.
Маленькие, липкие от апельсинового сока пальчики цепляются за другую мою руку, но я стряхиваю их.
– Нет, Кидлат. Оставайся здесь.
Он смотрит нам вслед, пока мы не исчезаем из виду. Мари тащит меня за собой, а я стараюсь отделаться от чувства вины. Проведя полдня в мастерской и надышавшись химикалий, она не совсем уверенно держится на ногах, но все равно почти бежит к скале. У самого обрыва Мари поворачивается ко мне, и
