бессмысленно подсчитывает. Причем исключительно по ночам. Когда она утром вскакивает, поднимает ребенка и стремительно уносится в детский сад, он спит, свернувшись клубком, нелепо замотанный в одеяла и простыни прямо на самом краю достаточно широкой кровати. Вот-вот свалится. Но нет, не сваливается. Она возвращается домой, он сидит на кухне за полупустой чашкой кофе, поднимает припухшее со сна лицо и со слабой, трогательной улыбкой спрашивает:
– Что? Куда-то надо сходить?
– Ладно уж. Сама. А то только переделывать за тобой. – Она не может сердиться при виде такой почти детской невинности и беззащитности. Понятно, муж – дитя. Это ведь только у нас, на святой, бывшей святой Руси, сохранился, да, собственно, и специально вывелся и развелся в бесчисленном количестве такой тип мужчины – белокурый, иногда лысоватый, ласково улыбающийся или грубо рычащий, но ничего не могущий сотворить ясное и ощутимое ни в сфере творческой, ни в сфере социальной. Ни даже позвонить в какое-нибудь учреждение и настоять на чем-нибудь. Пусть даже на самом невинном и пустяшном – отсрочить, к примеру, платежку по телефонным счетам. Наиболее совестливые и себялюбивые обычно объясняют:
– У меня творческий кризис.
– У него творческий кризис! А творчество-то было?
– Время такое, – не смущается этот распространенный у нас тип. И в какой-то мере прав. Хотя времена всегда вот такие – ничему не способствующие, если ты сам им и себе поспособствовать не собираешься. Впрочем – пустые разговоры. Он прав, поскольку все равно ничего с собой поделать не может. Да и то, меньше работает – меньше вреда приносит.
Правда, иногда бывают даже и умельцы – карандаши там починить. Цветы, если не забудут, на окне в отсутствие хозяйки полить. Непонятно откуда вынырнувший в ботинке гвоздь с неведомо откуда взявшейся яростью заколотить. Самым неимоверным образом на шнурках и гвоздиках примастырить назад отвалившуюся под раковиной трубу, которую, впрочем, сами же по неловкости и своротили. Невероятно бывают, вернее, бывали начитаны и дико изощрены порой, но немного по-стародавнему. Во всяких там метафизических исчислениях сведущи. Типа: две мегасущности при пяти необрубленных энергетических хвостах могут перекачать более трети всей космической мощности. Куда перекачать? Какие хвосты? Ну как с эдакими вот в наше новое, обновленное общество?! В Европу! В рынок! Да просто – в современную энергичную семью.
Один подобный встретился мне в Болгарии. В центральном сквере Софии. На травке. Поэт, как мне его отрекомендовали. Бывший, правда. Сейчас бомж. Спал в мавзолее болгарского великого вождя Димитрова в тот краткий промежуток, когда сей бывший великий болгарский вождь стал никому не нужен. Но не до такой степени, как впоследствии, когда лет через семь и вовсе взорвали самый мавзолей. В связи с этим вандалистским актом наш поэт лишился жилья и переместился под открытое небо.
– Димитров на картинах-то огромный, – невнятно бормотал он с вялой дикцией пропойцы и асоциала. – А оказалось, маленький. Я в гробу его не помещался. Ноги высовывались. – Сам он был маленький, нечесаный, немытый, помятый и сильно косоватый. Между прочим, окончил московский Литинститут им. Алексея Максимовича Горького вместе с некоторыми, вполне ныне влиятельными фигурантами российского культурного небосклона. По времени пребывания там почти совпал в своем институтском бытии с Ренатом. Жил в Москве с женой и двумя детьми. И был вовсе не болгарин, а, можно сказать, исконный русский. Вернее, грузин, но с прекрасным знанием русского и еще восьми-девяти прочих языков. И вот, влюбившись в некую болгарскую поэтессу (Женскую Славянскую Душу – как он ее обозначал и чем оправдывал свой скоропалительный разрыв с семьей), стремительно покинул Москву ради Софии. Там он с немалым умением что-то мастерил, будучи к тому же выпускником тбилисского художественного училища. Но потом впал в вышеобозначенный творческий кризис. Безжалостная болгарка, не по примеру великодушных и терпеливых русских жен (той же жены Рената, к примеру), выгнала его из дома. И стал он бомжевать. В качестве такой вот неординарной достопримечательности болгарской столицы был мне представлен. Разбуженный, он мрачно глядел в ясное болгарское небо и что-то бормотал на неведомом мне болгарском.
Про Рената же говорят и другое. Другие говорят. Другие, естественно, и говорят другое. Говорят, как раз наоборот, все у него получилось и сложилось. Работает над какой-то закрытой темой, тесно связанной с его предыдущими исследованиями. Говорят, в разных секретных запасниках хранится достаточное количество тел выдающихся представителей рода человеческого, ждущих какого-то окончательного решения. Тел не в буквальном смысле. Нечто вроде снятых с них абсолютных виртуальных копий, легко перекомпонованных и укладываемых в маленькую безобъемную точку. В спичечный коробок – не больше. И это есть как раз основная тема исследований и достижений Рената на протяжении всей его удачливой, даже выдающейся научной карьеры, шедшей вразрез с привычными ретроградными представлениями и практиками. И вот, оказалась востребованной.
Но это потом станет ясно. По мере развертывания сюжета. А ему самому, Ренату, наоборот, в реальном размере и течении времени, в котором мы случайно забежали вперед, все уже ясно. Все для него на данный момент, в данной точке данного повествования – в прошлом. Его работа связана с живыми, даже сверхживыми сущностями и явлениями. Модусами, переходами из одного в другое, модулями и процессом считывания одного с другого, вживлением одного в другое. Но люди не понимают и не принимают. Не хотят понять. Им так спокойнее. Помнится, навещая приятных своих давних знакомиц, двух сестер, живших в отдельном, заросшем густой непроницаемой растительностью городском доме в районе Сокола, он яростно проповедовал:
– Совокупный потенциал научных достижений в наше время намного превосходит времена Федорова и вполне возможно… – В окно вплывала густая дурманящая сиреневая ветвь.
