– Что с рукописью-то делать?
Йинегве Воопоп улыбнулся бритым широким и плоским тибетским лицом.
– Пусть напечатают. Это поучительно.
– Вот именно, – встрял в разговор тот самый высокий худой и достаточно неприятный на вид человек в такой же, как и у Воопопа, оранжевой несколько женоподобной сутане. Приятель неприязненно обернулся на него, не удостоив ответа.
– Только ничего не выбрасывайте, – заметил Воопоп.
– Выбросят, выбросят, – с уверенностью заявил антипатичный незнакомец.
«Экий, право сказать, бухгалтер», – мелькнуло в голове.
– Почему бухгалтер? – приставал я к нему.
– Да так, показалось.
И вот, соответственно в свете нового времени и всем известных либеральных перемен, я вспомнил про пресловутый портфельчик. Достал его. Долго вертел разрозненные листки и главки, все не решаясь предпринять с ними что-то конкретное. Да и под чьим именем публиковать? Хотя ответ напрашивается единственный – под собственным.
Почему? Да потому, что все это написал я сам. А всяческие объяснения – так, дым литературный. Позднебарочные выдумки по поводу рукописи, затерянной в другой рукописи и найденной в третьей и т. д. Отжитые причуды и приколы сочинителей старых куртуазных времен, не имевших возможности или желания сказать все прямо, честно и в упор. Как, к примеру, в наше время:
– Пошли вы все на хуй!
– Пошел сам на хуй! – ясно, прямо и по сути дела. Ан нет, не могли.
Сочинил, естественно, я сам. Думаю, ни у кого ни на мгновение не возникло ни малейших сомнений по сему поводу. Сам же, понятно, составил рукопись отдельными кусками, главками в произвольном порядке. В той именно заданной последовательности, в которой все здесь как бы перепутано.
В общем-то я не люблю прозу. Какая разница, убьет ли там дяденька тетеньку или подвернувшуюся некстати под руку собачонку, воспитается ли Кристофер в гения, сколько денег добудет Раскольников. Достаточно одного начального:
В тот день произошли события, надолго оставшиеся в памяти обитателей маленького, но милого и уютного южного городка! С утра к небольшому аккуратному домику на окраине, утопавшему в зелени буйно цветущего сада, на взмыленном коне подскакал никем не замеченный человек в черном. Спешившись у низенького крыльца, он стремительно взбежал по ровненьким ступеням и, наклонив голову перед невысокой притолокой, исчез в кем-то услужливо распахнутой и сразу же за ним поспешно затворенной двери. Они удалились со старцем в дальние покои, и никто из насельников дома не смел их потревожить. О чем там секретничали? Что поведывали друг другу? Кто при том присутствовал? Через час появились вроде бы даже рассорившиеся. Разругавшиеся. Разошедшиеся. Лица были исполнены мрачности. Даже, скажем, черноты.
Человек, не попрощавшись, даже не обернувшись, так же стремительно сбежал с крыльца, вскочил на свою не успевшую еще остыть лошадь и ускакал без оглядки. Ссутулившийся старик медленно развернулся, постоял, глядя себе под ноги, и шаркая побрел вглубь покоев, повторяя:
– Точно. Точно. Как и говорили.
На следующий день слег, да так уже и не поднялся.
Неожиданно припомнилось, как на памятном торжестве-юбилее великого Пастернака после ряда известных мудрых выступлений на подиум поднялся красивый седеющий южно-корейский профессор. Улыбнулся. Аудитория благожелательно заулыбалась в ответ. Тихим умиротворяющим голосом через женского переводчика, звучавшего решительно и несколько резковато, он мило попросил прощения, что, увы, не говорит по-русски. Бывает. Все умилились его вежливости.
– К сожалению, – продолжал он, – я не знаю и английского. – Зал отметил про себя эту особенность южно-корейского высшего образования. Да ведь и профессором он оказался древнекорейской литературы. Тоже незазорно – великая, видимо, литература, правда не ведомая практически никому из сидевших в зале. Дальше следовало, что он вообще ничего не читал из русского, включая и нашего юбилейного Пастернака. Но он видел (естественно, не понимая английского, очевидно, в сопровождении корейских субтитров) фильм «Доктор Живаго» и был поражен мощью пастернаковского гения.
И я, и я тоже был поражен этой мощью, сумевшей, пройдя столько искривляющих линз неведения и непонимания, все-таки точно поразить в самое нежное сердце чувствительного южного корейца. И действительно, все слитое и отсеянное, отброшенное прозаическое сладострастие вряд ли могло бы поразить нашего корейца с большей силой. Я как раз об этом.
Воздержимся от каких-либо комментариев.
По прошествии некоторого времени я неожиданно вспомнил, что выпала одна существенная глава. Выпала не только из текста, но совершенно изгладилась из моей памяти. И вот вспомнилась.
Речь шла там о каких-то неведомых и непереносимых для человеков страшенных существах. Собственно, размера они были невеликого и вида неужасающего, как можно было бы себе, по привычке, представить. Так вспоминается. И вспоминается с моментальным содроганием спинной кожи вдоль всего позвоночника, стремительно промерзающего каждым своим отдельным костистым позвоночком. Как бывает при быстром оглядывании темной ночью
