«А мне не сказала... - думал он, стоя у телефона в коридоре. - Может, разыграл меня Пашка? Честное слово, разыграл. Люсю я давно не видел, не звонил ей... Может быть, она сама и попросила Павла устроить эту комедию?»
В последний раз они простились «навсегда». Но эти «навсегда» были и прежде, и он не верил в значение этого слова. И вот...
Он позвонил в издательство «Искусство». К телефону подошла подруга Люси, Наташа. Она, очевидно, узнала его голос, ответила многозначительно:
- Люся сегодня не работает...
- Больна?
- Да нет... - Наташа замялась. - А вы позвоните ей домой...
Надо бы придумать, о чем вести разговор, с чего начать... Как нарочно, мать его дома - она работала в ночной смене - и сейчас затеяла стирку. Ей все слышно, что говорят по телефону. Не хотелось ее волновать, тем более что она недолюбливала Люсю и, наоборот, очень охотно заводила разговор о Вале...
Он долго стоял в коридоре у телефона и все-таки позвонил Люсе домой. К телефону подошла ее мать. С трудом сдерживая волнение, он попросил Людмилу Васильевну. Более всего он боялся, что она спросит: «А кто говорит?» Но она не спросила, сказала: «Подождите у телефона», - и, видимо, удалилась. В трубке слышались неясные голоса, потом легкий шорох и, наконец, - ее голос, негромкий, вкрадчивый: «Да?» Забыв поздороваться, Владимир спросил, все еще веря в возможность шутки:
- Вас, кажется, можно поздравить? - Она ответила не шутя и даже радостно:
- Да, спасибо. Представьте, я почему-то была уверена, что вы позвоните. Я даже поспорила тут...
Такого он, конечно, не ожидал; бросить бы трубку да выругаться, а он спросил:
- Кто же он?
- Как, разве вы не знаете? Один ваш хороший знакомый.
- Борис?
Она подтвердила милым, щебечущим, счастливым голоском.
- Желаю счастья, - глухо сказал он и положил трубку. Затем он лег на диван. В висках торопливо и тупо стучало: «Все кончено, все кончено». Теперь уж действительно навсегда. А где-то глубоко-глубоко, как пойманная птица, билась другая мысль: «Нет, нет, еще не все, еще не все!»
- Как это «не все»? - спросил он себя громко.
В комнату вошла мать. На лице и в глазах ее испуг:
- Что с тобой?
Он ответил, не решаясь поднять на нее взгляда:
- Ничего... Я немножко устал...
Она понимала, что он говорит неправду. Подошла ближе и, как в детстве, посмотрела на него ласково, но строго:
- С кем ты говорил по телефону?
Он поднял голову и смело встретил ее ясные глаза.
- Сегодня у Люси помолвка. - Мать не скрыла радости:
- Ну и слава богу. Поздравил? Ну и хорошо. Видишь, как у них - по-старинному, по-интеллигентному: вперед помолвка, а через год, поди, свадьба.
- Через год? - переспросил он. Вскочил и беспокойно зашагал по комнате. И вдруг достал картину «В загсе», поставил ее на стул. Ему почудилось, что девушка-невеста на картине чем-то напоминает Люсю. И его осенила мысль, от которой он сразу посветлел.
- Мамочка, ты не знаешь, в какой сегодня смене Коля Ильин?
- Да, кажись, с утра, - ответила она.
- Очень тебя прошу: пойдешь на завод, загляни к нему домой, скажи, пусть немедленно придет ко мне. Не застанешь дома, оставь ему записку. Хотя нет, не надо, я телеграмму дам.
На ходу набросил на себя пальто и убежал на почту. «Еще год! Еще целый год!» - стучало сердце.
Когда Владимир вернулся, матери уже не было дома. Сбросив с себя пиджак и накинув рабочий халат, он водрузил на мольберт картину «В загсе» и стал переписывать голову девушки-невесты. Делал он это с каким-то неистовством, похожим на ожесточение. Щурясь, отходил от мольберта, закрывал глаза, вызывая в памяти знакомый, до боли близкий образ, и снова писал... Когда в окно заглянул вечер, на картине, у стола регистраторши рядом со смущенным женихом, сидела Люся Лебедева, та Люся, какой он знал ее в самые счастливые минуты...
Коля Ильин долго не приходил, и Владимир уже начал нервничать: а вдруг телеграмма не застала его дома! Наконец звонок. Коля явился раскрасневшийся и дурашливо доложил:
- Прибыл по вашему приказанию, товарищ лейтенант!
Владимир принял шутку: по-военному вытянулся,
