он надеялся на Николая Николаевича. А Владимир не верил Пчелкину.
- Если старик не сможет, тогда дело плохо, - с грустью повторил Машков.
- Министру культуры напишем, - предложил Карен.
- Будет поздно, - махнул рукой Павел. В тот же вечер все втроем они звонили Камышеву. Домашние ответили: Михаил Герасимович уехал в Киев, вернется через три дня.
«Вот тебе и надежда» - обменялись друзья растерянными взглядами, ведь через три дня откроется выставка.
- А знаете что? - В глазах Владимира блеснули дерзкие и решительные огоньки. - Я завтра в Министерство культуры пойду. К Варягову.
- Так он тебя и примет, - усомнился Павел. А Карен сказал более определенно:
- Бесполезно, даже если и примет. Варягов - друг Барселонского.
О том, что Варягов покровительствует Барселонскому и слишком снисходителен и доброжелателен к Иванову-Петренке, хорошо знали в среде художников. По этому поводу Камышев как-то сказал в компании художников:
- Пока Варягов на коне, Оське нечего бояться. Но все во власти времени: когда-нибудь и Варягов раскроет себя.
Всю ночь Владимир обдумывал свой разговор с Варяговым. Надо говорить не только о диораме Еременки, но вообще о положении в искусстве. Но как отнесется к этому Варягов? А может, ограничить разговор диорамой и вовсе не касаться Барселонского и К°? Просто сказать, что это недоразумение, произвол со стороны некоторых членов выставкома, сослаться на доброжелательное отношение к диораме Пчелкина.
Утром, в новом костюме, чисто выбритый, слегка возбужденный, Владимир был в бюро пропусков Министерства культуры. Позвонил Варягову.
- Сергей Сергеевич болен, - ответила секретарша, когда Владимир назвал себя, и положила трубку.
- Вот так раз! - обронил Машков - Что же делать?
Он поехал прямо в ЦК партии, позвонил в отдел
культуры.
- У меня очень важное и срочное дело, связанное с художественной выставкой.
Секретарша посоветовала поговорить с инструктором отдела товарищем Козловым.
Козлов принял Машкова тотчас же. Это был невысокого роста бледнолицый человек средних лет с приветливой улыбкой и простыми, располагающими к непринужденному разговору манерами. Козлов усадил Владимира не в кресло напротив своего письменного стола, а на мягкий массивный диван и сам сел подле гостя. Владимир начал говорить быстро-быстро, стараясь успеть высказать самое главное, но Козлов перебил его вопросом:
- Вы куда-нибудь спешите?
- Нет, я боюсь отнять у вас время.
- В таком случае, пожалуйста, не спешите. Времени у нас достаточно.
Владимир говорил о диораме, о Еременко, о его статье, о «салоне» Иванова-Петренки, о выставкоме, где Барселонский и Осип Давыдович имеют большой вес. Оказалось, что Козлов хорошо знает и творчество Еременко, и его статью, и о проделках Иванова-Петренки в выставкоме. Правда, он не знал, что диораму на выставкоме не приняли, для него это была новость, хотя и не неожиданная,
- Хотят взять реванш, - заметил Козлов, не сводя с Машкова внимательных глаз. Потом поднялся со вздохом, подошел к столу, что-то записал себе в блокнот. - Отчаиваться только не надо. Идет борьба, жестокая идейная борьба. Дело это не простое и не шутейное. Как это раньше говорили: воин без ран не бывает. Вы боитесь синяков? -спросил он вдруг с веселой улыбкой.
- Не раны пугают, - сказал негромко, но с накалом, Владимир, - страшно, когда душа в синяках. Ведь они же издеваются, и безнаказанно.
- Не всегда безнаказанно.
Да, Владимир знал: партия никогда не выпускала из-под своего влияния вопросы идеологии и культуры, всегда вовремя поправляла тех, кто пытался оторвать наше искусство от народа, увести его в сторону от жизни, от строительства социализма.
- А что касается диорамы Еременко, то попробуем в этом деле разобраться. Я поговорю с Пчелкиным, он - человек правильный.
«Пчелкин - человек правильный. Так думают о Николае Николаевиче и в ЦК». Эта мысль как-то омрачила
Машкова. Он хотел сказать: «А вы присмотритесь - Пчелкин не тот, за кого он себя выдает», но сдержался. А вдруг не поверят ему, скажут: групповщина, мелкие личные дрязги. Пчелкин ведь стал фигурой с определенным весом и положением в обществе.
Петр Еременко не находил себе места. Провал с диорамой, с которой было связано столько планов на будущее, привел его в состояние не то что растерянности, а какой-то творческой апатии. Много лет вынашивал он идею диорамы: мысль о ней родилась еще на фронте, где он, военный художник студии имени М. Б. Грекова, провел самые тяжелые месяцы героических кровопролитных боев. Он работал над диорамой с величайшим накалом вдохновения, вкладывал в нее все пережитое и прочувствованное им в дни, когда решалась судьба города на Волге, а быть может, и судьба всей страны. Он мечтал создать эпическую поэму народного подвига - рамки станковой картины казались тесными для воссоздания грандиозной битвы. Ему хотелось оставить потомкам потрясающей силы документ героизма, величия и духовной красоты советского человека. Он разговаривал с потомками: смотрите и помните, какой ценой завоевана для вас чудесная жизнь. Помните, что за нее лилась кровь ваших дедов и прадедов. Берегите ее, как самое дорогое.
