- Видали, Борька-то петушком, петушком...
- Подлизывается. На это он мастер, - сказал Павел.
А Барселонский щедро раздаривал направо и налево
поклоны и покровительственные улыбки. Владимир нашел, что с его лица исчезла деланная усталость, в глазах блестели холодные и недоверчивые огоньки. Он, должно быть, понимал, что ожидаемого триумфа не получилось, но не хотел подавать вида, принимая как должное дежурные комплименты знакомых художников, литераторов и артистов. Владимира удивляло, как этот желчный, раздражительный старик может так спокойно и весело держать себя, когда всем ясно, что работы его не нравятся публике.
- Великий артист, этот Лев, - сказал он Окуневу. Павел не понял его слов и возразил:
- Ничего тут ни артистического, ни нового. Просто изнанка модернизма. - Еременко добавил:
- Гвоздь выставки оказался ржавым.
Ни смотреть на «шедевры» Барселонского, ни, тем более, говорить о них больше не хотелось, и друзья гурьбой перешли в другой зал.
К картине Машкова нельзя было протолкаться. Ее хвалили. Владимиру запомнилась фраза худощавого человека в очках с золотой оправой. Он внушительно говорил пожилой полной женщине:
- На этом полотне - печать глубокой мысли и большой любви к человеку.
- А что, верно ведь? - согласился Петр.
Но тотчас же они услышали совершенно другое:
- Слабовата по живописи. Однотонна. Желтизны много...
И в другой стороне голос:
- Главный герой - на втором плане, это нехорошо...
Еременко не выдержал:
- Ерунда какая! У Иванова Христос на пятом плане, но все взоры обращены к нему.
На громкий негодующий голос Еременки обернулся человек, хуливший картину «Прием в партию». Лицо его ничего не выражало: глубоко вставленные маленькие мутные глаза, серые, помятые щеки, жиденькие черные брови... Разве только о пестрый галстук мог споткнуться взгляд. Взглянув на него, Еременко процедил:
- Вот такие часто и навязывают свои мнения худсоветам.
Пошли дальше.
Владимир остался. Ему хотелось послушать мнение зрителей.
- Уже все ясно: успех полный, - убеждал Петр.
- Что ты! - воскликнул Владимир. - Не слыхал разве?
- Пустяки, - уверил Еременко. - Подумаешь, какой-то плюгавый критикан сболтнул сам не зная что!
Но Машков не был склонен пренебрегать критическими замечаниями.
- Вспомни, - попросил он Еременку, - как Гоголь относился к критическим замечаниям людей враждебных. То, чего не заметит благосклонный глаз друга, то не пропустит озлобленный, пристрастный глаз недруга.
- Умная мысль, - поддержал Карен.
- А Пчелкин поступил несерьезно, - вдруг сказал Павел. - Зачем выставил «Горького на Волге»? Ведь говорили ему, что вещь не доработана. Прямо носом ткнули в недостатки. Тут уж действуй по пословице: «Коль двое говорят, что ты пьян, - ложись спать».
- Наверно, доводы Винокурова оказались сильней наших, - сказал Еременко со злостью. - А может, это вызов? Своего рода программа? - вопросительно посмотрел он на товарищей.
Ему не ответили.
Легкий на помине появился Пчелкин. Обращаясь к Владимиру, сказал по-отечески наставительно:
- Смотри не зазнайся! - Владимир спросил его:
- А как тебе нравится Барселонский? - Николай Николаевич, щурясь, оглядел стены, сказал неопределенно:
- Что ж, в них (имелись в виду акварели) что-то есть... Во всяком случае, для Барселонского это необычно.
- Но тебе-то нравится? - настойчиво допрашивал Владимир.
- Видишь ли, «нравится» - это дело вкуса, а о вкусах, как ты знаешь, не спорят. - И дружески улыбнулся.
- Это кто сказал, что о вкусах не спорят? - спросил Еременко.
- Французы, - ответил Пчелкин.
- Вот именно, - заметил Машков, - потому-то они первыми и начали губить искусство.
- Нет, дорогой Николай Николаевич, будем спорить, -уже серьезно заговорил Еременко. - Будем отстаивать здоровый вкус и здоровое искусство. Будем
