— А вы знаете, что меня беспокоит? — нерешительно, почти угрюмо ответил он. Хоу был глубоко взволнован тем, что она так проницательно читает его мысли, ведь совсем недавно он и в самом деле мечтал восстановить их прежнюю дружбу. В первые минуты, когда он так внезапно снова оказался рядом с ней, воспоминания о прошлом вспыхнули в его душе, он отогрелся и размяк. Но теперь к нему вернулась его стальная осмотрительность, и он сказал себе: “Через несколько лет это доброе дитя влюбится и выйдет замуж, а ее славному избраннику останется лишь презирать меня за такое легкомыслие. Мне стоило бы убраться из ее жизни так тихо и незаметно, как только возможно… Именно так следует поступить, и я постараюсь захотеть этого”. Но он лишь нацепил на себя обычную шутовскую маску, которую считал наиболее подходящей в данных обстоятельствах.
— У вас определенно что-то на уме, — настойчиво сказала Гертруда.
— Очень рад это слышать, — ответил он. — Ведь есть шанс, что оно проникнет внутрь.
Между тем Валентину требовалось все больше усилий, чтобы выдерживать затянувшееся молчание Кэтрин. Гуляя, они вышли на усеянную маргаритками лужайку и остановились в тени огромного боярышника. Валентин заговорил:
— Мисс Грэй, я не могу больше ждать. Ради бога, решите мою судьбу.
Кэтрин склонила голову, словно цветок лилии, и по-прежнему хранила молчание.
— Мисс Грэй, — сказал Валентин, и его глаза неожиданно блеснули. — Кэтрин! — и вдруг запнулся.
Кэтрин не двигалась, и Валентин молча взял ее за руку, ибо был слишком исполнен благоговения, чтобы решиться на что-то большее, и проговорил:
— Кэтрин, я сказал, что думаю, и, мне кажется, вы ответили. Не дайте мне пребывать в заблуждении, ибо на этот вопрос каждый мужчина имеет право получить ответ. Эта минута настает лишь однажды, и ее надлежит встретить во всеоружии. Я не слишком высоко ценю себя по сравнению с вами, но я честный человек и смогу прокормить вас моим пером, до конца моих дней защищать вас и трудиться ради вашего блага. Все, чем бы ни одарил меня мир, будет принадлежать вам. Ничто из его даров не будет мне дороже вас. Ответьте же, Кэтрин, ибо эта минута настала. Так я получил ответ?
Кэтрин подняла голову с тяжелым узлом волос и бесстрашно взглянула ему в глаза.
— Да, Валентин, — сказала она, а затем они сделали еще шаг навстречу друг другу, похожие на двух счастливых детей.
— О да, я знаю, кто такие математики, — говорил в это время Хоу, — это особый диковинный народец. Мой дядя однажды едва не ступил на этот путь… Подумать только, — проговорил он, отводя излишне самонадеянную ветку терновника от лица Гертруды, — что за нахальное, эгоистичное растение! Но куда же вы?
Гертруда раздвинула заросли прямо перед собой, замерла на мгновение, вглядываясь куда-то, и отступила. Последовав за ее взглядом, Хоу различил под сенью боярышника Валентина и Кэтрин, держащихся за руки.
— Как в Эдеме, — сказала Гертруда с благоговением.
— Спасибо, — отозвался Хоу. — Второй раз за сегодняшний день вы позволяете мне выступить в моем исконном амплуа, теперь, правда, в роли существа, откровенно пресмыкающегося.
— Ну что же, — смеясь, ответила Гертруда, — если вы змей, тогда кто же я?
— Джентльмену не подобает говорить даме подобных вещей, мисс Грэй, — серьезно сказал Хоу. — Боюсь, что вы Лилит, о которой написано в Талмуде. Как сказал мне как-то по секрету Россетти:
— Нет, я не думаю, что это про нас, — сказала Гертруда. Казалось, она принимает его слова совершенно серьезно.
— Все-таки есть надежда, — ответил Хоу, — что мы не кончим так же, как они. Но вы помните это стихотворение, а потому извините меня. Я, знаете ли, всегда считал, что эти россеттиевские рефрены и восклицания в действительности передают экспрессивные замечания миссис Россетти в адрес старины Данте с его поэтическими безделицами. “О Троя, град!” и “О Мария, матерь” — что это как не увещевания отложить перо и идти пить чай, пока он не остыл. Я думаю издать книгу с изложением моей критической теории.
