Но Гертруда, казалось, не слышала его. Она проговорила, словно во сне:
— Я все думаю о том, что это Эдемский сад. Адам и Ева в раю. Почему же мне кажется, что это они Адам и Ева, а я, мы с вами совсем не такие?
— Возможно, вы уже пробовали яблоки, — сухо сказал Хоу.
— Яблоки? — переспросила Гертруда, знавшая Писание не так хорошо, как он. — Ну да, конечно, там же было дерево. Не помню точно какое.
— Древо познания добра и зла, — напомнил Хоу.
Спустя несколько недель после этого памятного утра Валентин навестил Хоу в необычном для него жизнерадостном состоянии и объявил, что собирается жениться, на что Хоу отреагировал с подобающим случаю удивлением. Валентин спросил, согласится ли он быть его шафером.
— Только если их у тебя не слишком много, — загадочно сказал он. — Но могу ли я полюбопытствовать, хотя это и не имеет прямого отношения к делу, не знаешь ли ты случайно, на ком именно собираешься жениться?
— На старшей из сестер Грэй, — ответил тот.
Хоу протянул ему руку:
— Мои самые искренние поздравления. Постарайся только, чтобы это было в последний раз. — И ретировался.
Свадьба Валентина Амьена, литератора, и Кэтрин Грэй была замечена в свете, ибо Валентин считался восходящей звездой поэтического небосклона и несколько высоколобых литературных групп благоволили ему. Немало жеманных хорошо одетых личностей в пенсне и с весом в обществе явились продемонстрировать благожелательное внимание к его бракосочетанию и молодой жене, которая приятно удивила их, ибо женщины вроде Кэтрин хорошо переносят сколь угодно яркий свет и сколь угодно возвышенную атмосферу.
Интеллектуалки диковатого вида в платьях самых зверских расцветок полунасмешливо умоляли Валентина показать им все его любовные стихи, и будь это требование исполнено, для транспортировки пришлось бы нанимать несколько повозок. Речь шафера (мистера Бэзила Хоу, известного присутствующим в качестве блестящего помощника знаменитого редактора) сочли безусловной кульминацией свадебного действа, причем поименованный джентльмен ухитрялся обезвреживать, ловко вовлекая в светскую беседу, всех излишне ретивых ораторов, когда того требовала программа вечера. Гости разъезжались в восторге от Валентина, Кэтрин и свадьбы (ибо свет вовсе не циничен, как принято считать, а, напротив, невероятно сентиментален), вполне одобрив этот пример подлинной “душевной склонности”, снабженной всеми необходимыми и освященными временем элементами любовной истории. Так прошло бракосочетание мисс Кэтрин Грэй, благосклонно принятое обществом, и на этом рассказ о нем вполне можно завершить. Таким людям, как она, можно уверенно предсказать мирную и почтенную жизнь.
Маргарет также вскоре вышла замуж. Это не было любовной историей в обычном смысле слова, ибо в ее натуре не было места романтическим наклонностям. Она честно и искренне увлеклась молодым джентльменом из провинции, добрым и жизнерадостным человеком, и через некоторое время вышла за него из столь свойственного ей человеколюбия. Она была вознаграждена раболепной и не ослабевающей с годами преданностью, над которой посмеивалась, но в которой находила мирное и спокойное счастье.
Глава 9
В сгущавшихся вечерних сумерках мистер Бэзил Хоу стоял перед домом семейства Грэй, в котором все еще царствовала их тетушка мисс Торнтон. Он расстался с Валентином (который вошел в дом, чтобы повидать своих новых родственников), уверяя, будто спешит по делам, но не мог заставить себя уйти и задумчиво смотрел наверх, на освещенные окна этого высокого и спокойного дома.
“Надо бы мне убраться отсюда, — думал он. — Теперь или никогда, давно пора перестать совать свой длинный нос в чужие дела. Валентин женат, и все мы понимаем, что это означает. Друг — ведь были же времена, когда Валентин еще не отчаялся в моем спасении, — друг превратился в то, что строго терминологически следовало бы именовать почтенным отцом семейства. У меня нет права все время торчать у них на пути, в душе я это прекрасно понимаю. Я должен уйти. Мне следует уйти, но проклятые сантименты очень глубоко въелись в меня — комок не то в горле, не то в сердце, чувство, которое я стыжусь назвать. Что ж, не будет вреда, если я еще немного поглазею на то окно, хотя можно поспорить о благоразумности такого занятия. А потом я возьму постель мою и пойду… и, о Господи, каким же тяжелым будет это восхождение”. Он попытался взять себя в руки и, глубоко подавленный, уже готов был повернуться спиной к дому.
— Бэзил, привет! — зазвучал чей-то нестерпимо веселый голос, и Хоу, обернувшись, увидел Люсьена, белоснежная улыбка которого сверкала из- под широких полей шляпы. Трость с серебряным набалдашником непринужденно плясала у него в руке.
— Как хорошо, что мы встретились, старина! — сказал он и смущенно рассмеялся. — Я так рад, что ты здесь и сможешь подбодрить меня. Я
