чувствовал себя чертовски подавленным и несчастным. — Он ухватил Бэзила за локоть с фамильярностью, немыслимой для джентльмена, всегда относившегося к собеседнику, будь то даже маленький ребенок, с уважением, граничащим с благоговением. Впрочем, тот и не думал противиться. — Ну, то есть ты ведь всегда такой весельчак. Тебе, наверное, не знакома меланхолия? А у меня как раз тяжелейший приступ.
— Гм… — сказал Хоу с некоторым усилием, но через мгновение уже справился с собой и продолжал весело и даже сочувственно: — Поведай же мне, по какой причине его дьявольское величество именно сейчас наслал на тебя бесов уныния? Что с тобой приключилось, Люсьен?
— Даже не знаю, сможешь ли ты это понять, — начал Люсьен все с тем же нервным смешком. — Дело в том… ну, словом, ты ведь будешь смеяться надо мной, если я скажу, что влюбился?
— Отчего же? — мягко ответил Хоу. — В этом случае мне пришлось бы хохотать над подавляющим большинством представителей человеческой расы. Но могу ли я спросить тебя, Люсьен, — сказал он, понизив голос, впервые на памяти Люсьена с подобием серьезности, — зачем бы мне глумиться над твоими чувствами?
— Да нет, — с готовностью ответил Люсьен, — я просто подумал, что ты, может быть… Словом, все дело в том, что… в общем… Ты ведь знаешь мисс Гертруду Грэй…
Быть может, в первый раз в жизни самолюбие темной волной поднялось в сердце Бэзила, и казалось, в безумном напоре оно вот-вот сломит его, еще чуть-чуть — и будет поздно. Но уже в следующее мгновение он взял себя в руки и бодро сказал, коря себя за секундную слабость:
— Да, знаю немного, впрочем, куда хуже, чем ты.
— Хотел бы я выяснить, что она обо мне думает, — сказал Люсьен, его голос дрожал от волнения. — Я совсем, совсем потерял голову…
— Что ж, это не самая страшная потеря, — ответил Хоу, стараясь утешить собеседника, ибо, несмотря на потрясение, искренне жалел его. — Некоторые теряют кошелек или совесть. А ты уже говорил что-нибудь мисс Грэй?
— Все никак не наберусь смелости, — робко ответил Люсьен. — Боюсь, она презирает меня. И от этого я чувствую себя таким несчастным.
— О, я вовсе так не думаю, — сказал Хоу веско и обнадеживающе. — У нее нет никаких оснований тебя презирать. Во всяком случае, судя по тому, что я о ней знаю… Ты уверен в своих чувствах, Люсьен? Я хочу сказать… от этого зависит твое счастье?
— Целиком и полностью! — горячо ответил Люсьен. — Я не могу жить без нее. Все лучшее во мне пробуждается в ее присутствии.
Хоу застегнул все пуговицы своего сюртука, словно бы у него на сердце стало до жути холодно. Он вспомнил о пари с Валентином насчет обращения Люсьена на путь истинный и уверенно сказал:
— Дорогой друг, если ты хочешь моего совета — вряд ли он тебе понадобится, но все же обдумай честно и до конца слова, которые ты только что произнес. Если это правда, то ни я (вообще личность крайне сомнительная), ни кто-либо другой не может лишить тебя права так чувствовать и объясниться. Поверь, у тебя нет причин унывать. Твое желание совершенно искренне, и это, как правило, лучшее, что может случиться с человеком.
— Так значит, — проговорил Люсьен, робко улыбаясь в сумерках, — ты советуешь сказать ей.
— Это куда лучше, чем маяться понапрасну, — ответил Хоу, закурил сигару и стиснул ее побелевшими губами.
— Ты всегда был прекрасным кузеном, Бэзил, — сказал Люсьен, искренне тронутый, поскольку уверенность Хоу убеждала его и успокаивала, — как же приятно в трудную минуту встретить неунывающего человека. Я соберу в кулак всю мою смелость, не зря же ты так в меня веришь. Скажу ей все прямо сейчас. Доброй ночи! — Он ринулся в сгущающуюся тьму и несколько мгновении спустя Хоу услышал, как на крыльце зазвонил колокольчик.
В ту же самую секунду что-то мокрое упало на ястребиный нос Хоу.
— Дождь, — сказал Хоу. — Как бы я хотел, чтобы он размочил меня и превратил в кашу, словно старую шляпу.
Дождь лил все сильнее, а он все вышагивал по мокрым улицам с новым и чистым чувством, что идти ему теперь совершенно некуда. Два часа напролет бродил он в шипящей и хлюпающей тьме по застроенному высокими особняками предместью, пока в конце концов не оказался снова там же, откуда начал свой путь. Дождь и не думал заканчиваться, холодный, назойливый и ослепляющий, совсем как в тот самый день, почти шесть лет назад, когда под сенью прозрачного прибрежного леса он впервые попал в паутину чувств, из которой теперь с таким невероятным усилием пытался выбраться. Жизнь распростерлась перед ним черная, как эта ночь, и ледяная, как этот дождь. Он старался подумать о чем-нибудь светлом и не мог. Он решил было, что холодные и страшные годы позади, но теперь кроме них впереди снова ничего не виднелось. Однако его мучения прорвались наружу одной- единственной фразой, произнесенной с поистине индейским хладнокровием:
— Жаль, этот дождь слишком мокрый.
Молодой человек, хоть сколько-нибудь дорожащий собой, не задумываясь, проклял бы Бога и человечество, но бедный Бэзил Хоу мог проклясть лишь себя и робко задавался вопросом, удостоят ли его в каком-нибудь грядущем существовании хотя бы одним взглядом эти возвышенные создания — Валентин, Кэтрин и Гертруда. Хоу, пожалуй, был бы счастливее, догадывайся он хоть немного о своих добродетелях, но если он что-то и чувствовал, то лишь собственное безумие. Он сделал над собой усилие, пытаясь представить, как Гертруда обретет счастье со своим давним поклонником Люсьеном, и порадоваться за нее. У него ничего не вышло, и он отступился, чувствуя, что не может думать о том, что будет дальше. Будущее рисовалось ему бесконечным путешествием по зыбучим пескам.
Он упорно вгрызался в свою сигару, а дождь все не переставал. Вокруг него была лишь пустота и тьма, и такую же пустоту и непроглядную тьму он
