Кстати, о новом поколении, где ваш Пирс? Он обещал сюда приехать, поезд пришел, а его нет.
— Простите, сэр, — несмело и вежливо вставила Джоан Харди. — Капитан Пирс наверху.
Это могло обозначать, что тот — в доме, на втором этаже, но Джоан привычно взглянула в синюю бездну неба. Потом она ушла, а Оуэн Гуд долго глядел туда же, пока не заметил наконец аэроплана, сновавшего, как ласточка.
— Что он там делает? — спросил юрист.
— Себя показывает, — объяснил полковник.
— Зачем ему показывать себя нам? — удивился Гуд.
— Незачем, — ответил Крейн. — Он показывает себя ей. — Помолчал и прибавил: — Хорошенькая девушка.
— Хорошая девушка, — серьезно поправил Гуд. — Ты уверен, что он ведет себя порядочно?
Крейн помолчал и поморгал.
— Что ж, времена меняются, — сказал он наконец. — Я человек старомодный, но скажу тебе как твердолобый тори: он мог выбрать и хуже.
— А я как твердолобый радикал, — ответил Гуд, — скажу тебе: вряд ли он мог выбрать лучше.
Тем временем своевольный авиатор спустился на полянку у подножья холма и направился к ним. Походил он скорее на поэта и, хотя весьма отличился во время войны, был из тех, кто стремится победить воздух, а не врага. С той героической поры его светлые волосы заметно отрасли, а синие глаза стали не только веселее, но и воинственней. У свинарника он немного задержался, чтобы поговорить с Джоан Харди, и, подходя к столу, просто пылал.
— Что за чушь? — орал он. — Что за мерзость? Нет, больше терпеть нельзя! Я такого натворю…
— Вы достаточно сегодня творили, — сказал Гуд. — Лучше позавтракайте с горя.
— Нет, вы смотрите… — начал Пирс, но Джоан тихо появилась рядом с ним и несмело вмешалась в беседу.
— Какой-то джентльмен, — сказала она, — спрашивает, можно ли ему с вами поговорить.
Джентльмен этот стоял чуть подальше вежливо, но так неподвижно, что человек слабонервный мог бы испугаться. На нем был столь безукоризненный английский Костюм, что все сразу признали в нем иностранца, но тщетно обрыскали мыслью Европу, пытаясь угадать, из какой он страны. Судя по неподвижному, лунообразному, чуть желтоватому лицу, он мог быть и азиатом. Но когда он открыл рот, они сразу определили его происхождение.
— Простите, что помешал, — сказал американец. — Барышня говорит, вы самые лучшие специалисты по этим местам. Я вот хожу, ищу древности, а их нет и нет. Покажите мне, пожалуйста, всякие ваши средние века, очень буду обязан.
Они не сразу оправились от удивления, и он терпеливо пояснил:
— Я — Енох Оутс. В Мичигане меня все знают. А тут, у вас, я купил участочек. Посмотрел я нашу планетку, подумал и решил: если у тебя завелся доллар-другой — покупай землю в таком месте. Вот я и хочу узнать, какие тут самые лучшие старинные памятники. Эти, средневековые.
Удивление Хилари Пирса сменилось не то восторгом, не то яростью.
— Средневековые! — возопил он. — Памятники! Вы не прогадали, мистер Оутс. Я вам покажу старинное здание, священное здание, такое древнее, что его бы надо перевезти в Мичиган, как пытались перевезти аббатство Гластонбери[201].
Он кинулся в угол огорода, размахивая руками, а американец послушно и вежливо пошел за ним.
— Глядите, пока этот стиль не погиб! — закричал Пирс, указывая на свинарник. — Средневековей некуда! Скоро их не будет. Но с ними падет Англия, и сотрясется мир.
По лицу американца невозможно было понять, насмешливо или наивно он спросил:
— Вы считаете эту постройку очень древней?
— Без всяких сомнений, — твердо ответил Пирс. — Мы вправе предположить, что в таком самом здании держал своих питомцев Гурт-Свинопас[202]. Более того! Я убежден, что данный памятник много древнее. Крупнейшие ученые полагают, что именно здесь недооцененные создания посоветовали блудному сыну вернуться домой. Говорят, мистер Оутс, что такие памятники скоро исчезнут. Но этого не будет! Мы не подчинимся вандалам, покусившимся на наши святыни. Свинарник восстанет во славе! Купола его, башни и шпили возвестят победу священной свиньи над нечестивым тираном!
— Мне кажется, — сухо сказал Крейн, — мистеру Оутсу следует осмотреть церковь у реки. Викарий разбирается в архитектуре и объяснит все лучше, чем мы с вами.
Когда чужеземец ушел, полковник сказал своему молодому другу:
— Некрасиво смеяться над людьми.
Пирс обратил к нему пылающее лицо.
— Я не смеялся, — сказал он и засмеялся, но лицо его все так же пылало. — Я говорил всерьез. Аллегориями, быть может, но всерьез. Сердито, может быть… Но, поверьте, пришло время рассердиться. Мы слишком мало сердились. Я буду бороться за возвращение, за воскресение свиньи. Она
