Вдоль побережья наобум шагали в Бирмингем. Мне Бонапарт не делал зла; помещик — тот был зол! И все-таки с французом сражаться я пошел, Чтоб не посмел никто спрямить — на севере ль, на юге — Дорогу нашу, славный путь английского пьянчуги. Тот вольный путь, окольный путь, которым — вот так вид! — Мы шли под мухой в Ливерпуль по мосту через Твид. Да, пьянство — грех, но был прощен тот первый сумасброд, Недаром по его следам боярышник цветет. Он песни дикие орал, он ночь проспал в кювете, Но роза дикая над ним склонилась на рассвете… Да будет Бог и к нам не строг, хоть шаг наш был нетверд, Когда из Дувра через Гулль брели мы в Девонпорт. Прогулки эти нам, друзья, уж больше не к лицу: Негоже старцу повторять, что с рук сошло юнцу. Но ясен взгляд, и на закат еще ведет дорога, В тот кабачок, где тетка Смерть кивает нам с порога; И есть о чем потолковать, и есть на что взглянуть — Покуда приведет нас в рай окольный этот путь. — А ты уже кончил, Хэмп? — спросил Дэлрой кабатчика, который старательно писал при свете фонаря.
— Да, — отвечал тот. — Но мне хуже, чем вам. Понимаешь, я знаю, почему дорога вьется. — И он стал читать на одной ноте:
Сперва налево гнется путь, Каменоломню обогнуть, Потом бежит дугой, дугой Направо от собаки злой, Потом налево-просто так, Чтоб в мокрый не попасть овраг, И вновь направо, потому Что обогнуть пришлось ему И обойти издалека Поместье одного князька, От смерти коего идет Уже семьсот десятый год. И снова влево — от могил, Где дух священника бродил, Пока не встретили его Мертвецки пьяным в Калао. И вновь направо поворот, Чтоб нам не миновать ворот
