Двери церкви поскрипывали на петлях. Бернардо слышал скрежет ключей в замочных скважинах. Шаги ризничего приблизились к исповедальне и удалились. Все затихло.
Только на хорах, все еще закрытых, время от времени слышались шорох шагов по плитам и шепотом произносимые слова молитвы: какая-то монахиня пришла прочесть литании Пресвятой Деве над телом своей покойной подруги.
Наступил вечер; церковь наполнилась тьмой, и только хоры оставались освещенными, словно преобразившись в светящуюся часовню.
Взошла луна; один из ее лучей проник через окно и бросил свой призрачный свет внутрь церкви.
Все шорохи жизни мало-помалу затихли и вне и внутри церковных стен; к одиннадцати часам смолкли последние молитвы над умершей и все уступило место благоговейной тишине, присущей храмам, монастырям и кладбищам.
И только одинокий монотонно повторяющийся крик совы, по всей вероятности усевшейся на ближнем дереве, продолжал раздаваться с печальной периодичностью.
Дон Бернардо решил, что настал час выполнить свой замысел. Он толкнул дверь исповедальни и переступил порог своего убежища.
В то мгновение, когда его нога коснулась плиты церковного пола, начали отзванивать полночь.
Не шевелясь, он ждал, пока медленно отзвучат двенадцать ударов, мало-помалу исчезая в неощутимых колебаниях воздуха, ждал, чтобы решительно двинуться от исповедальни к хорам; ему хотелось убедиться, что никто уже не бдит подле умершей и ничто не помешает ему в осуществлении его намерения.
Но при первом его шаге в сторону хоров их решетка медленно открылась и там появилась монахиня.
Дон Бернардо вскрикнул: то была Анна де Ньебла.
Ее поднятая вуаль оставляла лицо открытым. Вуаль удерживалась на лбу венком белых роз. Анна держала четки из слоновой кости, желтоватой по сравнению с рукой, их державшей.
— Анна! — вскричал молодой человек.
— Дон Бернардо! — прошептала монахиня.
Рыцарь бросился к ней.
— Ты назвала мое имя, — горячо заговорил он, — значит, ты меня узнала?
— Да, — ответила монахиня.
— У Святого источника?
— У Святого источника.
И дон Бернардо заключил монахиню в объятия.
Анна не сделала ни единого движения, чтобы высвободиться из его рук.
— Прости меня, — воскликнул рыцарь. — я схожу с ума от радости, я схожу с ума от счастья, но что ты здесь делаешь!?
— Я знала, что ты здесь!
— И ты меня хотела увидеть?..
— Да.
— Так ты знаешь, что я тебя люблю?
— Я знаю это.
— А ты, ты любишь меня?
Уста монахини остались безмолвными.
— О Ньебла, Ньебла! Одно слово, только одно! Во имя нашей юности, во имя моей любви, во имя Христа! Любишь ли ты меня?
— Я дала обеты, — прошептала монахиня.
— О, что для меня твои обеты, — воскликнул дон Бернардо, — разве и я их не давал и не я ли их нарушил?
— Я умерла для мира, — сказала побледневшая Христова невеста.
— Даже если ты, Ньебла, умерла для жизни, я тебя воскрешу.
— Ты меня не заставишь жить заново, — сказала Анна, покачав головой. — А я, Бернардо, заставлю тебя умереть…
— Лучше спать в одной и той же могиле, чем умереть порознь!
— В таком случае, что ты решаешь, Бернардо?
— Выкрасть тебя, увезти с собой на край света, если потребуется; за моря и океаны, если это нужно!
— Когда?
